22. Какова благодарность?

— Я задыхаюсь здесь, — агрессивно толкается. — Выпусти немедленно!

— Щас, — распластываю Юлю по пыльной стеночке.

Прижимаю на эмоциях, злюсь что форма мешает на сотку контакт прочувствовать. Достала она меня. Достала! Чем в этот раз не угодил. Дал же времени, не трогал больше. Что ей не так⁈

— Ай-дарров! — злобно пищит.

— С цепи сорвалась? — ловлю подбородок, задираю вверх. Полумрак рассеивается, вполне себе различаю губительные губехи. Со ебанутым рыком облизываю рот Авдеевой. — Хватит, Юль.

Намекаю, чтобы быковать прекратила. Хорош уже. Если я свою слабость признал, что она выделывается. Мне на колени встать, чтобы поняла? Не будет этого. Я и так… Твою мать!

Нагло ползу расшеперенной ладонью по телу, поддеваю за округлую задницу. Сжимаю. Юлька протестующе вопит.

— Тише ты, — дрожащим шепотом шарашу в ушко. — Дай потрогаю, — срываюсь на сип. — Тебе жалко? Что голосишь на всю окрестность?

— Иди ты знаешь куда? — сорвано парирует просьбу. — Руки тут свои распускает.

Глазюки сверкают почище шаровой молнии, того и смотри влупит на сотку и даже выше. Ну влупи, мысленно прошу, пусть нас порвет здесь. Порвет неслабо, потому что в себя прихожу, когда со стонами еложу губами по тонкой шейке, ловлю ее пульсы и слабые возмущения.

— Хочу тебя.

С губ срывается раньше, чем успеваю зубы сцепить. Сам замираю от сказанного, хотя раньше за мной такого не наблюдалось. Ничего удивительного, раньше меня хотели, а не я. Теперь же все наоборот. Отличие в том, что я от желания дохну, а она нет. Авдеевой плевать на меня.

— Нет, — испуганно выдыхает.

С размаху луплю кулаком в стену. С боков сыплется сырая штукатурка. Юля испуганно вжимает шею. Вижу, что испугалась. Досадливо морщусь, посыл не ей был, себе самому. Впервые ощущаю свой грязный рот. То, что раньше легко кидал, к Юле не применишь. Она другая.

— Юль, — со вздохом покаянно выдыхаю. Кольцую руками, безвинно прижимаюсь зудящими губами в макушку. Купирую желание сползти вниз и еще раз засосать ее, вместо этого больно прикусываю изнутри ротовую полость, что в доступе. Я на стопе, торопиться нельзя. — Сказал, что есть. Если обидел, прости.

— Да уж, Богдан. Ты слова никогда не подбираешь, — бурчит в распаленную грудь.

— Подбираю, — возмущаюсь. — Относись проще, — от души советую.

— Вот и иди к тем, кто проще, — отталкивает.

Да что за нахрен! Я ее сейчас по жопе отхлестаю, чтобы мозг прекратила выносить. Сколько можно жрать полушария. Отхожу на шаг, упираюсь в колени. Два спасительных вдоха, чтобы тупо не наорать и снова в строю.

По коридору носятся парни, ищут меня. До начала игры всего ничего.

— Айдар! — ревет Шиша. — Ты где? На поле!

Знаю я. Как дебил стою и жду от Авдеевой хоть какой-то благосклонности, а ее нет. Как корова языком слизала до полного обнуления. Норм, че. Я в такой заднице еще не бывал.

— Так и будешь стоять? — рявкаю от ебанутой беспомощности.

— Мне сплясать? — выпячивается. — С бубном?

— Юль, я тебе сейчас точно зад выдеру, — угрожаю. — Я за тобой долго бегать буду? Ты че? Берега потеряла? — набираю обороты. — Мы взрослые люди, хватит вести себя как подросток. Ты не выросла что ли? В жопе детство играет? Или чего ты добиваешься?

— Вон ты как заговорил, — разочарованно цедит яд. Медленно обходит меня стороной, нацеливаясь к двери. — Ухаживания не ваш конек, да Бог-Богдан? Тогда до свидания.

Терпение не мой конек. Но мне и так медаль надо дать за то, что в отношении Авдеевой я проявил пиздец какую толерантность и все остальное. Не понимает, да? Со злости прижигаю раскрытой ладонью Юльке под задницу. Смачно так прикладываюсь, со звучным шлепком.

За пару секунд успеваю оценить упругую плоть по ощущениям. За еще меньшее время вспышка кадра, как я сжимаю голые ягодицы, когда Авдеева сверху. Бешеная скоростная декорация сшибает с ног, валит наповал.

— Наглый какой, — шепотом кричит, чтобы никто из галдящих за стенкой не услышал нашу возню. — Бессовестный.

— Почему? Твоя задница неприкосновенность?

— Да. Для тебя — да.

— Нет, — снова ловлю в прицел. Нагло втрамбовываю в себя, вминаю. С лету жадно целую несмотря на протестующие вопли, всовываю язык, толкаю бедрами и еще на прощание втягиваю распухший рот занозы. — Для меня запретов нет. Сказал же — хочу, — признаюсь еще раз.

Снова демонстрационно и вязко толкаю ее бедра своими. Глаза Авдеевой расширяются, она ахает. Упираясь руками, отшатывается.

— Там есть желающие, согласные на все. Без меня!

— Что? — не понимаю.

— Богданов, хватит уже, — трясется от обиды. — Мне ты свои куртки не раздариваешь и одурело при первом щелчке в камеру не улыбаешься. Пометил уже ту самую? Когда благодарить станет? Ночью сегодня? — кривляется, а в глазах влага сверкает. — Или погоди, — прикладывает палец к губам. — У вас же тусовка сегодня будет. Там, да?

Твою ж мать. Так я и знал.