Глава 2 · Медицина бессильна

Некоторое время я сидела, тупо глядя в одну точку. Потом закрыла глаза. Открыла.

Я что? Всё ещё надеялась проснуться в своей однушке? Типа, подумаешь, переработала малость — вот и приснилось. Глупо. Очень глупо.

Ничего никуда не исчезло, я только отметила больше деталей: комод из тёмного дерева, большой сундук, стол у окна, кресло.

Сундук впечатлил меня больше всего. Окованный железными полосами, он выглядел как в кино про пиратов. Легко было вообразить, что под тяжёлой крышкой хранятся золотые слитки и драгоценности. Я усмирила разгулявшееся писательское воображение. Если это девятнадцатый век, то там просто одежда. Шкафов вроде в те времена не было. А может и были, но не везде.

Всё это тонуло в полумраке. Со стороны окна доносился приглушённый ставнями и стёклами гомон. Судя по всему, оно выходило на оживлённую улицу. И мне очень захотелось выглянуть наружу. Но едва я попыталась встать, голова закружилась с новой силой. Я была вынуждена опереться на спинку кровати левой рукой. В то же мгновение от локтя до кисти разлилась тупая давящая боль. Это ещё что за новости?

Я завернула широкий рукав ночнушки.

На внутренней стороне локтя в центре синяка темнел уже затянувшийся надрез.

Плохо подумать о Кате я не успела.

«Сейчас выпустим дурную кровь, — раздался в голове мягкий голос, — и полегчает барышне». Словно сквозь опущенные ресницы я увидела, как над моей рукой склонился немолодой мужчина с бородкой клинышком. В его руке блеснуло что-то вроде скальпеля. Острая боль обожгла руку.

«Не дёргайтесь, Екатерина Павловна, больно больше не будет».

Сознание уплыло. Не моё — Катино, и, видимо, навсегда. Бедная девочка.

Меня лишь затошнило.

Так вот как ты выглядишь, кровопускание!

Я с надеждой прислушалась к себе — вдруг всплывут ещё какие-нибудь воспоминания хозяйки организма. Пусто.

Похоже, это видение было единственным прорывом, ну ещё выскочившее обращение «нянюшка». Но не будем отчаиваться.

За дверью раздался пронзительный голос, заставивший меня подобраться:

— Что ты в этом понимаешь, бестолковая? Доктор придёт, он и определит, выздоравливает Катерина Павловна али нет.

— Но, матушка Варвара Петровна, Катерина Павловна кушать просили.

— Доктор и скажет, что ей можно. Или ты навредить ей хочешь?

Дверь распахнулась.

А вот и родня пожаловала.

В проёме стояла женщина лет пятидесяти на вид, это если судить по стандартам моего времени. Высокая, плотная, но не толстая. Спина прямая, подбородок высокомерно приподнят. Тёмно-серое домашнее платье туго обтягивало фигуру. Белый чепец сидел ровно, ни единой выбившейся пряди.

Я молча разглядывала Катину — нет, теперь уже свою тётку.

Лицо, что называется, «с остатками былой красоты» и с выражением непростого характера.

Я всегда говорила, что только лица с силиконовыми вставками с возрастом становятся одинаковыми. Если же человек стареет естественным путём, то в морщинках проступает характер. Бывают же бабушки с расходящимися морщинками-лучинками вокруг глаз. Редко, правда. У тех, кто много брюзжит, жалуясь на тяжёлую жизнь, а таких больше, появляются злые бульдожьи щёчки.

Щёки у Варвары Петровны были пока на месте, зато складка между бровей говорила о том, что она всю жизнь хмурилась. Доводили её до этого, или это был её способ управления слугами и домочадцами, мне, похоже, предстояло выяснить в ближайшее время.

При виде меня, сидящей на кровати, лицо женщины разгладилось. Губы растянулись в улыбке. Она выглядела искренней. Только глаза оставались холодными и цепкими. И смотрела женщина так, словно товар оценивала.

— Ой, Катенька! — Голос взметнулся вверх, стал певучим. — Неужели тебе и вправду лучше? А я Марфе не поверила. Слава Богу!

Варвара Петровна шагнула в комнату, театрально всплеснув руками. Я напряглась. Это малые дети детдомовские рады любой родне, а я, прожив без малого четыре десятка лет, привыкла вот так с ходу не доверять кому попало. К тому же Марфа Григорьевна меня уже предупредила, что тётка мечтает сплавить меня замуж за купца.

Сама Марфа была тут же, она проскользнула в комнату вслед за Варварой Петровной и замерла в углу в ожидании распоряжений.

— Вот уж думали, не встанешь. Три дня в жару… Господь милостив.

Тётка повернулась к иконе и несколько раз перекрестилась.

— Ты полежи ещё, голубушка, — продолжала она, подходя ближе. — Доктор скоро пожалует. Он и скажет, можно ли тебе вставать.

Я покачала головой.

— Устала я лежать, и постель вся мокрая, тётушка. Мне бы помыться и сменить бельё.

— Марфа, — строго рявкнула Варвара Петровна, — слышала, что барышня изволит? Выполняй.

Старая няня послушно вышла из комнаты. А Варвара Петровна присела на край кровати, накрыла мои ноги одеялом. Заботливым движением расправила его.

— Фёдор Степанович… — Голос стал ещё слаще. — … так расстроился, когда тебе плохо стало. Извёлся весь. Каждый день слугу присылал справиться о твоём здоровье.

Имя Фёдор Степанович было мне уже знакомо, сама придумывала, Марфа тоже подтвердила, но мне бы ещё добыть информации из Катиной памяти. И хотя до этого момента чужая память помалкивала, я снова и снова посылала в неё запросы. Выдали же мне облик доктора со скальпелем, может и купца покажут?

Самого купца я не увидела, но зато меня окатило такое мощное чувство неприязни, что я невольно поморщилась. Принадлежало оно, видимо, самой Кате.

— А с чего ему расстраиваться? — пошла я в разведку. — Он же нам не родственник.

— Неужто забыла? — притворно удивилась тётка. — Сватался он к тебе третьего дня. Ты согласие дала.

Согласие? Ага… Только «сомлела», по словам няни, и потом чуть коньки не отбросила. Хотя… отбросила ведь.

— Не помню, тётушка, — вырвалось у меня, — чтобы я соглашалась. Не хочу я за купца. Батюшка в гробу перевернётся.

— Это ещё что за чепуха? — зашипела тётка, переменившись в лице. — Такого завидного жениха упускать. Павла Александровича уж год как нет. Дом, что после родителей остался, заложен. Выкупать его нам не на что. Мне Софье ещё на приданое собирать. А Фёдор Степанович готов тебя без приданого взять, с одним этим никому не нужным фотоателье.

Губы Варвары Петровны сжались в тонкую линию. Глаза из просто холодных превратились в ледяные и уставились на меня с нескрываемым раздражением.

Надо сказать, это выражение лица было для неё более естественным.

— А фотоателье работает? — не удержалась я от вопроса. — Доход приносит?

— Так я и думала, — жёстко заявила тётка. — Рано Марфа тебя здоровой объявила. Горячка у тебя не прошла, раз не понимаешь своей выгоды. Григорий Иванович придёт, попрошу ещё раз дурную кровь у тебя выпустить, чтобы в себя пришла.

Капец! При одной мысли о кровопускании пострадавшая рука откликнулась ноющей болью, а голова закружилась.

Не-не-не. Спорить сейчас — себе дороже. Выздороветь. Выжить. Впрочем, это теперь одно и то же.

А дальше «действовать будем мы» пропел в моей голове Цой.

— Простите, тётушка, — выдавила я, напустив на себя смиренный вид. — Правы вы, мысли после болезни ещё путаются.

Варвара Петровна хмыкнула.

— То-то и оно. Отлежись да подумай хорошенько. Я тебе зла не желаю. Но, коли упустишь выгоду, пеняй на себя.

Очень хотелось спросить, чью именно выгоду я могу упустить, но угроза «выпустить дурную кровь» подействовала. Интуиция подсказывала мне, что от врачей в этом времени стоило держаться подальше. А значит, к приходу доктора следовало привести себя в порядок. Так, чтобы он сразу признал: «Как я ни старался, а пациент выздоровел». А уж потом будем и с купцом разбираться.

К тому же у меня самой была догадка, зачем тётке Катин брак с купцом. Эта часть сюжета, хоть и штрихами, а была набросана.

А вот то, что родительский дом заложен отцом, оказалось сюрпризом. Стоит это проверить. Плохо, что в этом времени я абсолютно юридически безграмотна. Впрочем, в своём тоже.

Варвара Петровна поднялась с кровати, одёрнула платье.

— Григорий Иванович скоро будет.

Она встала и направилась к выходу. Дверь за собой тётка закрыла без хлопка, но твёрдо и решительно.

Я выдохнула с облегчением.

Ладно. Будем считать, первый раунд пережила. Пока без потерь.

Не прошло и минуты, как в дверь тихонько проскользнула Марфа Григорьевна. К моей радости, не с пустыми руками. В руках у неё была объёмная миска.

— Видано ли дело голодом морить, — проворчала она. — Когда больной на поправку идёт, еда — первое дело. Не гневайтесь, барышня, я тут подумала, что каша тяжела для вас будет. Ушицы принесла из судачка. Лёгкая, бульончик прозрачный.

Живот заурчал. Да, пожалуй, няня поумнее всех остальных оказалась.

После трёхдневной голодовки уха зашла на ура.

Прозрачный бульон, нежные кусочки рыбы, укроп. Я съела почти половину.

Марфа Григорьевна, чтобы не смущать меня, занялась подготовкой к мытью. Две молодые девушки внесли ширму, ещё в два захода принесли тазы с водой: горячей, над которой поднимался пар, и холодной.

Няня отправила помощниц за свежим бельём и остановилась рядом со мной в ожидании.

— Не могу больше, — пожаловалась я, с жадностью глядя на уху. — Очень вкусно, но не могу.

— А и не страшно. — Марфа забрала миску и переставила её на стол. — После мытья, может, ещё захочется.

Она оглядела меня с видимым удовольствием.

— Румянец появился. А то бледненькая совсем была. Радость какая.

Я смотрела на неё осоловевшими от еды глазами.

— Помыться надо поскорее, нянюшка, до прихода доктора.

Марфа Григорьевна помогла мне встать и дойти до ширмы. На этом мои силы почти закончились. На скамейку рядом с тазом я скорее упала, чем села.

— Я держу, голубушка, — ворковала няня, умудряясь стягивать с меня прилипшую к телу рубашку и одновременно не давая мне упасть.

Холодный воздух коснулся кожи. Я поёжилась.

Ничего, перетерплю. Главное — избавиться от трёхдневной вони.

Впрочем, терпеть не пришлось. Мыло приятно пахло травами. Марфа Григорьевна мылила меня при помощи мягкой губки, после обтирала мягким полотенцем, смоченным в тёплой воде.

Сложнее оказалось вымыть голову, но зато и удовольствия больше. Сильные пальцы промассировали мне с травяным мылом кожу головы. Затем няня чистой водой буквально до скрипа промыла мои волосы.

За это время девушки успели перестелить постель.

К приходу доктора я сидела на чистой простыне в чистой рубашке с полотенцем, обёрнутым вокруг головы. Сил не осталось, но я понимала, что доктора лучше встретить так, чтобы ему и в голову больше не пришло, что я нуждаюсь в его лечении.

Я всё-таки задремала сидя. Измученный организм требовал отдыха.

Проснулась от звука открывающейся двери.

— Идут, барышня, — успела шепнуть няня.

— Проходите, Григорий Иванович, — раздался от порога подслащённый голос Варвары Петровны. — Уж мы заждались.

— Пришёл, как обещал, — ответил ей мужской бас — глубокий и внушающий доверие. — Очнулась, говорите? Посмотрим, посмотрим. Горячка — она болезнь коварная. Три дня без сознания — это не шутки. Бывает, что такое улучшение временное. А потом…

Доктор не договорил, и тётка делано ахнула.

«Не дождётесь», — подумала я чисто по привычке.

Уж сколько меня стращали врачи в детстве: и что с таким сердцем до тридцати не доживу, и что из-за поясничной грыжи меня парализует непременно, если прям сейчас операцию не сделаю. Тут либо сломаться, либо крепче стать. Дожила до тридцати девяти и чувствовала себя отлично. Правда, поясницу порой прихватывало, так я ж не одна такая. А всем угрозам врачей положила конец бетонная плита. Куда уж местному эскулапу меня пугать?

Новую опасность я встретила с открытым забралом, то есть, тьфу, с открытыми глазами. Рядом с тёткой стоял мужчина примерно её возраста. Тёмный сюртук, жилет с часовой цепочкой, бородка клинышком и добродушное румяное лицо — ни дать ни взять доктор Айболит из детской сказки.

Только у меня сразу внутри холодок появился. Я его узнала. Видение, в котором этот эскулап наклонялся к моей руке со скальпелем, было настоящим.

Ёшкин кот! Тут надо быть настороже.

Доктор прошёл в комнату. До меня донёсся запах табака и чего-то едкого, возможно лекарственного.

Я еле удержалась, чтобы не поморщиться.

Доктор Айболит окинул меня оценивающим взглядом.

— О! Так мы уже даже сидим?

Я изобразила улыбку.

— Спасибо, Григорий Иванович, ваше лечение помогло. Только слабость ещё осталась.

— Ну, это немудрено. Однако вставать вам рановато.

Я покладисто кивнула.

Доктор пристроил на край стола массивный кожаный саквояж.

— Ну-с, голубушка Екатерина Павловна, — пробасил он, подходя ближе. — Изволили напугать родных. Сейчас проверим, как у вас дела.

Холодная рука обхватила моё запястье. Я невольно содрогнулась. Подушечки пальцев профессионально легли на точки, где прощупывается пульс. Пока ничего страшного.

Айболит достал из жилетного кармана массивные золотые часы, щёлкнул крышкой и замер, глядя на циферблат.

Я смотрела на его сосредоточенное лицо и думала: «Интересно, какой у меня сейчас пульс? Учитывая, что я только что узнала про кровопускание, купца Шубина и тётку-манипуляторшу, он должен зашкаливать».

— Пульс ещё скорый, — констатировал Григорий Иванович, — но уже ровный. Это хорошо. — Он убрал часы обратно в карман. — Язык, душенька, извольте показать.

Я послушно высунула язык.

Эта диагностика нам и по XXI веку знакома.

Доктор удовлетворённо хмыкнул, полез в саквояж и извлёк оттуда деревянную трубку, похожую на удлинённую катушку от ниток. Как такая штуковина называется, я не помнила, но в исторических фильмах её видела.

— Сядьте прямо, Катерина Павловна.

Марфа Григорьевна поправила подушки. Я выпрямилась.

Доктор, соблюдая приличия, приставил трубку к груди прямо поверх рубашки.

Слушал долго, перемещая трубку. Я старалась дышать ровно.

— Глубже вдохните, — велел он.

Я вдохнула.

— Ещё раз. Хорошо, теперь разверните барышню спиной ко мне.

Марфа моментально подскочила, чтобы помочь мне развернуться.

«Так вы за меня и есть будете?*» — вспомнилась фраза из древнего мультика.

При таком обслуживании мне явно грозит ожирение.

Григорий Иванович прослушал мои лёгкие со спины, выпрямился, убрал инструмент в саквояж — кажется, стетоскоп, вспомнилось слово — и повернулся к Варваре Петровне.

— Хрипов нет, — вынес он вердикт. — Горячка отступила. Осталось лишь нервическое истощение.

Нервическое? Варвара Петровна, молчавшая до этого, сделала шаг вперёд. Сейчас она напоминала охотничьего пса, сделавшего стойку на дичь. Глаза заблестели.

— Григорий Иванович, голубчик, — вкрадчиво начала она, — а скажите, что делать, если Катенька вдруг снова начнёт заговариваться? Мы ведь, пока она бредила, такого наслушались. Она и слова странные выкрикивала, и всё порывалась куда-то бежать, и родных не узнавала.

Я замерла.

Это она мне сейчас дорожку в психушку стелет?

Доктор взглянул на меня с лёгким прищуром. И почудилось, что в добрых глазах Айболита появилась нехорошая подозрительность.

Он перевёл взгляд на тётку, и я осторожно выдохнула.

— Видите ли, Варвара Петровна, — медленно произнёс Айболит, — после тяжёлых лихорадок ум бывает затуманен. Намедни одна дама в горячке ланцет у меня из руки выдернула. Порезалась и даже не заметила. При буйстве так бывает. К тому же в последнее время у многих девиц после болезни наблюдаются… гм… странные взгляды. Наберутся идей из французских романов, а потом воображают бог весть что. Диагнозы сами себе ставят. Их лечишь, а они угрожают.

— Да неужто, — всплеснула руками тётушка.

— Да-с, сударыня.

Доктор снова испытующе посмотрел на меня.

— Вам, Екатерина Павловна, в покое пребывать надобно. Никаких книг, кроме духовных, и спаси вас Бог от пустых раздумий. Если же близкие заметят в вас некую дерзость или, упаси Господь, буйство духа — пусть немедленно меня известят.

— Непременно, Григорий Иванович. Немедленно пошлю за вами.

Тётка метнула в меня предупреждающий взгляд.

Айболит помолчал, затем добавил весомо:

— На этот случай у нас есть холодные обёртывания и пиявки за уши. Очень, знаете ли, усмиряет нрав.

Меня передёрнуло.

«Пиявки за уши? — Я едва сдержала нервный смешок. — А если начну отбиваться, объявят буйной и 'Здравствуй, дурдом»?

— Что вы, Григорий Иванович, я буду выполнять всё, что вы велите, — выдавила я, преданно глядя врачу в глаза. — Я только и мечтаю, как бы поправиться и не доставлять тётушке хлопот.

Попутно проследила за реакцией тётки.

Варвара Петровна разглядывала меня молча. Выражение недоверия на её лице сменилось удовлетворением, затем произошла обратная миграция. Она явно решала: верить моей покорности или не стоит.

— Вот и славно. — Григорий Иванович защёлкнул свой саквояж. — Главная ваша задача сейчас, Катерина Павловна, — окрепнуть телом и духом, чтобы выполнить то единственное и самое важное, что положено женщине вашего круга, — выйти замуж за достойного человека и подарить ему здоровых деток. В этом, и только в этом — спасение от всех нервических недугов.

Демографическая программа — это мы и у нас слышали.

Я кивнула, стараясь придать лицу выражение полнейшего согласия.

— А теперь о режиме, — продолжал доктор, обращаясь к тётке. — Ещё дня три в постели лежать. Без резких движений. Питание лёгкое: каши на воде, бульоны. И никаких сквозняков.

Варвара Петровна повернулась к Марфе, пригвождая её тяжёлым взглядом. Няня согнулась в поклоне.

— Всё исполню, барыня.

— В аптеке приобретёте хинную настойку и валериановые капли, — продолжил Григорий Иванович. — Хинную для укрепления сил и аппетита по ложке три раза в день перед едой, валериановые капли — для укрепления нервов два раза в день по пятнадцать-двадцать за раз. Я вам сейчас рецепт выпишу в аптеку Краузе, что на Базарной улице. Там дороже, чем в других местах, но за его снадобья ручаюсь.

— Сей же час пошлю, — ответила Варвара Петровна. — Мне для родной племянницы ничего не жаль, лишь бы скорей поправилась.

Скорей? И куда же она так торопится?

— А чтобы кровь восстановить после кровопускания… — Доктор поднял палец, хотя скорее это выглядело как указующий, мать его, перст. — … рекомендую мадеру по рюмке дважды в день перед обедом да перед ужином. Укрепит силы, вернёт румянец.

Ёшкин кот! А будучи постоянно навеселе, я того и гляди не замечу, когда и за кого замуж выскочила. Ну спасибо, док… сначала выпустим кровь, теперь вместо неё мадеру зальём.

Я едва не пропустила последнее обращение Айболита.

— Вы всё поняли, Катерина Павловна? Мои предписания выполнять в точности.

— Да, Григорий Иванович, — послушно кивнула я и мысленно добавила: «А иначе пиявки за уши».

— Ну что ж. — Доктор взял свой саквояж. — Состояние Катерины Павловны меня радует, настроение тоже. Зайду через пару дней. А вы, Варвара Петровна, наблюдайте. Если вдруг проявится буйство или что-то необычное в поведении заметите — присылайте за мной немедля.

Дверь за этими двумя закрылась.

Я обессиленно откинулась на подушки. Марфа Григорьевна, сообразив, что сейчас меня лучше не трогать, подоткнула одеяло и куда-то вышла.

Я осталась одна.

Добро пожаловать в XIX век, Катя.

Подведём итоги: я в теле двадцатилетней девицы, в анамнезе у меня кровопускание, в окружении — тётка-шантажистка и доктор со скальпелем и пиявками. Предложенные варианты — замуж за купца или психушка.

И какой же идиот загнал героиню в такую задницу? Ах, я сама?

Ну что ж, придётся вносить редакторские правки по ходу пьесы.

* «Вовка в Тридевятом царстве», реж. Борис Степанцев, «Союзмультфильм», 1965 г.