Глава 3 · Адаптация

Следующие два дня я следовала предписаниям доктора, демонстрируя смирение.

Поднималась только при помощи Марфы для гигиенических процедур и для коротких прогулок от кровати до кресла, которые она именовала «моционом». Выглядело это, надо полагать, трогательно: бледная барышня, шаркающая в шерстяных чулках по холодным половицам и опирающаяся на нянину руку. По крайней мере, пару раз я замечала, как няня украдкой смахивает слезу.

Но, как только я оставалась одна, начиналась другая жизнь.

Первое же утро я начала с суставной гимнастики, не вставая с кровати: покрутила стопами, запястьями. Приняв сидячее положение, сделала аутомобилизацию шейного отдела. Но этого было мало. Тело реагировало охотно: молодое, двадцатилетнее, оно явно соскучилось по движению и отзывалось с готовностью.

Вера в лучшее меня и подвела.

Как только Марфа ушла за завтраком, я решилась на большее. Видано ли: помолодеть почти на двадцать лет и лежать в постели.

Сурья Намаскар. Двенадцать поз, плавный поток, одно перетекает в другое. Я делала его каждое утро последние лет семь. Ну и что, что организм другой, зато последовательность в голове отпечаталась намертво.

Казалось бы, ничего сложного. Не бег трусцой, не становая тяга.

Я поднялась с кровати, встала на половицы босиком.

Постояла прямо, вытягиваясь к потолку. Организм мурлыкнул. Хорошо.

Наклон вперёд, ладони к полу.

Пол оказался значительно дальше, чем я рассчитывала. Кровь бросилась в голову.

Я успела ухватиться за кровать, присела на корточки и переждала, пока комната остановит вращение.

Ничего. Наклон пока пропустим. Главное — не сдаваться.

Выпад — правая нога назад, колено на пол. Левое бедро завибрировало. Организм вежливо, но настойчиво сообщил, что три дня лихорадки и кровопускание — это не то, что хорошо перед нагрузкой.

Я его проигнорировала.

Упор лёжа.

Руки держали секунды три. Потом я рухнула.

С минуту я лежала щекой на холодных досках и смотрела на пыль под кроватью. Там скопилось её довольно много. Интересно, а почему в моей комнате не убираются? Разве влажная уборка не является необходимой частью ухода за больным? Надо это исправить.

Выпрямить руки получилось со второй попытки. Они задрожали, но справились.

В позе кобры я приободрилась.

А вот собака мордой вниз оказалась роковой.

Сначала потемнело в глазах. Потом комната пошла кругом — неспешно, почти торжественно, как детская карусель, после — с нарастающей скоростью. Я благоразумно опустилась на колени.

Ладно. Принято. Двадцать лет телу — это ещё не значит семь лет регулярных тренировок. Это значит двадцать лет исключительно на резервах молодости. В минус идут три дня горячки и кровопускание.

Обратно в постель я забралась самостоятельно, что уже можно было считать достижением.

Когда вернулась Марфа с миской жидкой каши и компотом, я сидела на подушках, уставившись в книгу по этикету, и выглядела достойно, как положено приличной выздоравливающей барышне.

Подозреваю только, что щёки были розовее обычного.

С прочими назначениями Григория Ивановича я обошлась творчески.

Хинную настойку решила принимать честно — по ложке три раза в день, как велено. Раз укрепляет силы и аппетит — пусть укрепляет. Силы мне сейчас были нужны как никогда.

Правда пришлось привыкать. При первой же пробе хины меня перекосило. Спасибо Марфе — в ожидании моей реакции она держала наготове стакан с водой.

С валериановыми каплями тоже не спорила. Для нервов — хорошо. Нервы у меня имелись в наличии, и, чтобы справиться с накатывающими порой приступами паники, отказываться не стала.

А вот спаивать юный организм мадерой не хотелось.

Рюмка дважды в день перед едой? Угу. Григорий Иванович явно полагал, что слегка захмелевшая барышня — барышня покладистая. Может, он и прав. Только мне покладистость сейчас была ни к чему: мне нужна была голова.

Перед обедом Марфа поставила на табурет рядом с кроватью рюмку, наполненную доверху тёмной тягучей жидкостью. Пахло изюмом и чем-то смолистым. Вполне приятно, но… нет.

Едва Марфа вышла, чтобы распорядиться насчёт обеда, я медленно — уже наученная головокружительным опытом — поднялась и, придерживаясь за предметы мебели, добрела до окна, где на узком подоконнике сиротливо стоял горшок с геранью. Я постаралась вылить настойку в землю подальше от корней цветка.

Оставалось надеяться, что пару таких поливов цветок переживёт. Потом что-нибудь придумаю.

На место я вернулась вовремя. За дверью уже слышны были шаги.

После куриного бульона с грудкой я совсем приободрилась. Но Марфа Григорьевна проворковала:

— Теперь самое время отдохнуть, барышня.

Было бы от чего отдыхать. Но я послушно закрыла глаза. Однако, едва няня вышла, я поспешила сменить положение на сидячее. Так думалось лучше, а то после еды действительно захотелось спать.

Варвара Петровна велела думать о выгоде — вот я и думала. Только не о той, которую она имела в виду.

Первым делом нужны были сведения. Настоящие. Судя по тому, что многое совпадало с задумкой, отталкиваться стоило от первоначального замысла и аккуратно проверять: совпадёт или не совсем.

Фотоателье — это главное место действия и то самое дело, ради которого книга была задумана. Я наследница. Распоряжаться наследством смогу через год, не ранее. Главное — до этого момента не позволить продать это дело вместе со мной заинтересованному купцу. Кстати, раз купец заинтересован — значит, не такое уж никчёмное это ателье.

Насчёт родительского дома тоже есть вопросы. Не было у меня в задумке того факта, что отец Кати его заложил.

Так что первый пункт моего плана — добраться до отцовских бумаг. Если не смогу — до каких-нибудь здешних контор, которые подобные сделки регистрируют.

Я с тоской подумала о том, что не успела изучить матчасть по этому времени и локации. Всегда всё оставляла на последний критический момент.

Главное — ввязаться в бой, а там видно будет*. Тоже мне Наполеон доморощенный.

Как же мне сейчас не хватало элементарной информации о правах дворянки, оставшейся сиротой. Должны же быть какие-то опекунские организации.

А пока единственной альтернативой Гуглу была Марфа Григорьевна. Понятно, что она не могла знать всего, но ох, как ошибаются хозяева, считая слуг чем-то вроде говорящей мебели. Уж если кто и знает хозяйские секреты, то именно они.

В этом я убедилась уже вечером того же дня, когда Марфа Григорьевна застала меня на подоконнике. Мне нужен был свежий воздух.

Окно было одно — широкое, с двумя створками, законопаченными по всем правилам: пакля, замазка, сверху — полоска старой газеты. Ни единой щели. От сквозняков защитились основательно.

Форточка нашлась в верхней части рамы — маленькая, на петлях, с деревянной задвижкой. Я покрутила задвижку. Не поддалась: заклинило.

В этот момент и вернулась Марфа Григорьевна.

— Катерина Павловна, да вы что же⁈ — охнула она. — Вам же вставать нельзя.

— А дышать тоже нельзя? — ворчливо отозвалась я. — Тут в комнате всё болезнью пропиталось.

— Как это «пропиталось»? — не поняла няня.

Про всяких там микробов и бактерий говорить не было смысла.

— Ну я, пока была без сознания, выдыхала из себя болезнетворный воздух. А теперь что, мне его обратно вдыхать?

— Что-то я о таком не слыхала. — Няня скептически посмотрела на меня.

— Так в журналах об этом пишут, — соврала я.

— Ох, и прав Григорий Иванович, что нахватались девицы вольнодумства из хранцузских журналов.

— Это не вольнодумство, нянюшка, это наука. Учёные так говорят.

— Учёные? — В глазах няни засветилось уважение.

— Они пишут, что для здоровья свежий воздух полезен. Можешь форточку открыть? Заклинило.

— Слезайте с окна, барышня, негоже вам в таком виде перед всей улицей являться. Открою я.

Марфа залезла на подоконник, умелым движением дёрнула задвижку.

В комнату вошёл морозный воздух. Я закрыла глаза и просто дышала секунд десять. После трёхдневной затхлости это было почти физическим удовольствием.

— А ещё учёные рекомендуют для выздоровления делать влажную уборку помещения.

— Мудрёно говорите, Катерина Павловна. Что за уборка такая?

М-да, это я зарапортовалась. Объясним проще.

— Болезнь — она ещё там, где пыль копится, — принялась сочинять я, вдохновлённая успехом и свежим воздухом. — А потом чихнёт человек, пыль поднимется, и снова болезнь в него вместе с воздухом попадёт.

— Страсти-то какие! — Няня перекрестилась.

— Влажная уборка — это надо пол мокрой тряпкой вымыть и со всех предметов пыль стереть. Ты видела, что у меня под кроватью творится?

— Так бы и сказали сразу. Я сейчас распоряжусь, только не продуло бы вас.

Марфа вытащила из комода роскошную тёплую шаль и помогла мне в неё замотаться.

Она вышла, а я облокотилась на подоконник да так и зависла.

Улица внизу жила своей жизнью. Она была широкая и вымощена булыжником. Только теперь булыжник прятался под накатанным снегом. По краям прилегали к домам деревянные тротуары.

По ним шли люди: женщина с корзиной, накрытой тканью, двое мужиков в тулупах, чиновник в шинели с какими-то знаками отличия, прижимающий к груди папку. Напротив — лавка с вывеской «Ткани и мануфактура».

И, странное дело, мне не нужно было объяснять, что это за тротуары и почему они деревянные. Я просто знала. Знала, что иначе здесь и не бывает, что весной их зальёт талой водой, что лавка напротив торгует тканями и мелкой галантереей, что хозяин там прижимистый, но честный. А сама улица называется Большая Торговая, и идёт она до самого центра. И там за один дом до центральной площади и находится фотоателье с вывеской «Свѣтопись Вересаевъ».

У меня защипало в глазах. Или не у меня?

Я отступила от окна и замерла.

Откуда я это знаю?

Катина память. Она возвращалась не картинками, как тот обрывок с доктором и скальпелем, а иначе. Тихо, как будто всегда была здесь. Просто затаилась на время, отступив при появлении самозванки.

А теперь вернулась. И для меня вид из окна мгновенно стал привычным, и люди, спешившие по своим делам, выглядели привычно.

Это было и хорошо, и странно. Я вернулась в постель и закуталась в одеяло, продолжая прислушиваться к себе. Не так много знала Катя, но вполне достаточно, чтобы часть этого мира стала мне знакомой.

И теперь я понимала, что не так-то просто дворянку насильно за купца выдать. Только надо было правильно выстроить последовательность действий и найти тех, кто мне поможет.

В этот момент я ещё не подозревала, что первую помощь мне окажет человек, которого я уже успела записать в противники.

— Вы что тут сквозняки развели? — с подозрением спросила Варвара Петровна, навестив меня после ужина.

Марфа Григорьевна как раз перед её приходом успела захлопнуть форточку, но невозможно было не заметить, как изменился воздух в комнате, тем более что влажную уборку тоже провели как раз перед этим.

— Я попросила проветрить, тётушка, — мягко сказала я. — Невозможно всё время миазмами дышать. Вы разве не слышали, что через дурной воздух хворь передаётся?

Сквозняки от проветривания Варвара Петровна отличать не умела, но слова «миазмы» и «хворь» знала.

— А коли опять простынешь? — уже менее уверенно предположила она.

— Мы недолго, и Марфа меня хорошо укутала. Вы же тоже этим воздухом дышите, когда меня навещаете.

— Ну, может, и лучше так, а то действительно дышать нечем было, — пробормотала тётка. — Главное — не разболейся. Нам нужно, чтобы до конца масленичной недели сладилось дело с Шубиным. Потом пост начнётся, там уже не до венчаний будет.

— Да, тётушка. Самой лежать надоело, — дипломатично ответила я.

Варвара Петровна вышла, и Марфа не удержалась:

— Да неужто вы, Катерина Павловна, и впрямь согласились на мезоля…

— Мезальянс, — помогла я няне со сложным словом. — Боже упаси. Просто не хочу сейчас спорить с Варварой Петровной.

— Так если рядную Дмитрий Александрович подпишет, то на попятный сложно будет идти.

— Рядную?

— Бумагу о том, какое приданое, сколько чего да когда будет отдано.

Хм, а няня-то не совсем безграмотная.

— А как узнать, подписана уже эта рядная или нет?

— Мне неведомо, но вряд ли Дмитрий Александрович без вашего согласия подпишет.

Ага, не так-то просто племянницу сплавить. Жаль, Катя юридическими вопросами не интересовалась. Во всяком случае, в её памяти я ничего подобного не нашла, зато наткнулась на «венечный обыск». Я это словосочетание слышала впервые, но смысл поняла. Если я в церкви скажу «нет», то брака не будет.

Однако, стоило мне озвучить эту мысль Марфе Григорьевне, как она всплеснула руками.

— Так это ж позор на семью Вересаевых будет. Шкандаль на весь Светлоярск.

— Скандал, — поправила я на автомате.

— Дмитрий Александрович — хороший человек, очень о вас заботился. — Марфа Григорьевна укоризненно покачала головой. — Только времени у него мало во все дела вникать. А тётушка ваша… как моя мамка любила говорить: «Ночная кукушка завсегда дневную перекукует». Лучше бы не доводить отказ до венчания.

Понятно. Значит, отказ в церкви оставим на крайний случай.

Как бы еще уточнить, сложно меня в буйнопомешанные записать, или тут тоже чьё-то мнение, кроме Григория Ивановича, потребуется, а то очень уж мне намёки тётки не понравились.

Поздно вечером того же дня я мысленно поблагодарила няню за информацию о рядной.

Поскольку я только ела и спала, ела и спала, за день я так хорошо выспалась и так качественно отлежала все бока, что, после того как Марфа Григорьевна в сотый раз поправила мне подушки и тщательно укрыла, долго не могла уснуть.

Сначала я не обратила внимания на бубнёж за стеной, а потом до меня донеслось громкое и отчётливое:

— Да Катенька уже, почитай, согласилась, осталось рядную с Фёдором Степановичем подписать. А это можешь сделать только ты.

Не узнать голос Варвары Петровны было невозможно. Меня словно ветром с кровати сдуло. Я даже забыла о своём состоянии. Оно напомнило о себе само. Голова снова закружилась, но я не сдалась. Опустилась на пол и на четвереньках подобралась к печной трубе, где голоса были слышнее всего.

— Что значит «согласилась»? — строго спросил мужчина. — Дворянку за купца отдать?

— А самому-то, когда на мне женился, не помешало, что я из купеческого рода?

Дядя буркнул что-то невнятное. Не нашёл, видимо, что возразить. Так вот, откуда у тётки торговая хватка. Из купцов, значит.

— Я ей рассказала о плачевных делах фотоателье, — продолжила Варвара Петровна наседать на мужа.

Да ладно…

— Дом тоже нуждается в ремонте.

Хм… Так он в закладе или нет?

— Катя не спорила. Всё она понимает. На двоих нам нормального приданого не собрать. Подумай о родной дочери. Сонечке замуж пора. Она через три дня вернётся из пансиона, и надо будет её к масленичной неделе готовить. Платья пошить. Шутка ли: первый выход в свет — бал в доме губернатора. Самое время для помолвок на масленичной неделе, а после Пасхи могли бы уже и свадьбу сыграть. Ты ведь добудешь для нас приглашение? Поговори с Корсаковым, чтоб напомнил Андрею Кирилловичу. И пригласил бы ты Алексея Дмитриевича к нам на обед, как Софья приедет. Вот где завидный жених.

Алексей Дмитриевич Корсаков… Я наморщила лоб. Что-то очень знакомое. Уж не из тех ли властных пирожочков, которых мне девчонки на роль главного героя предлагали?

— Так Софью ты за графа отдать хочешь?

— А почему бы и нет? Если только ты Сонечкино приданое на двоих не разделишь.

Последняя фраза прозвучала со слезами в голосе.

— Катя тоже не нищая. Может, и она на балу судьбу свою встретит. Ясно, что фотоателье теперь без хозяина осталось. Но, раз оно Шубину так нужно и Катя не против, могли бы ему предложить, а на деньги приданое племяннице справить.

— Да зачем ему то фотоателье? Или ты не знаешь, что там за аренду год не плачено. Фёдор Степанович и так может за долги в суд подать. Он Катю из милости берёт с таким приданым.

— Купец? Дворянку? Из милости? — Кажется, у дяди что-то закипело. — Ты, Варя, неладное говоришь. Катя из рода Вересаевых. Отдать её за Шубина — это против совести, Варвара.

— Совесть! — В тёткином голосе прорезалось раздражение. — С совестью в аптеку не сходишь. На совесть Соне платье к Масленице не справишь. Ты хоть знаешь, сколько мы на лекарства для Кати потратили? На доктора?

— Знаю. Только Катя — Пашина дочь.

— Паша умер. Бог прибрал. А жизнь продолжается, и о живых думать надо. А живым деньги нужны. Я ж для Кати, как для родной, ничего не жалела. Хинная настойка из лучшей аптеки, мадера опять же, Григорий Иванович уже трижды приходил, а это лучший губернский доктор. Его визит недёшево стоит.

— Так, завтра с утра посмотрю, что там по фотоателье. Не Шубин, дак, может, другой покупатель найдётся. Давно надо было управляющего подыскать.

— Ещё и управляющего, — возмутилась тётка. — А платить ему с чего? Говорю же, с фотоателье дохода нет. Ты же мне велел присматривать. Уж я деньги считать умею. Карл Генрихович жалованье берёт исправно — триста рублей в год. Реактивы из Москвы дорогие — двести пятьдесят за прошлый год. Аренда Шубину — триста пятьдесят — не уплачена. Он долг не спрашивает только потому, что на Катеньку виды имеет.

— А куда же деньги за аренду ушли? Паша, помню, с этим справлялся, никогда в должниках не был.

— Так на Катеньку же и ушли. Или, ты думаешь, я из хозяйственных взяла? Шубин долг простит, только если Катенька согласится. Не согласится — он своё возьмёт через суд. И что тогда? Позор на всю губернию, Митя. И на Соню тень ляжет.

Воцарилось тяжёлое молчание.

— Я не буду её принуждать, — сказал наконец дядя. Голос его был тихим, но твёрдым, каким бывает голос человека, принявшего решение. — Паша доверил мне дочь, а не товар. Это не обсуждается, Варвара.

У меня перехватило дыхание.

Тётка что-то сказала в ответ — тихо, зло. Я уже не разобрала слов. Подождав ещё немного, я убедилась, что разговор окончен, и медленно поднялась. Коленки подрагивали от напряжения, но хотя бы без головокружения обошлось. А в душе разлилась смесь облегчения и тревоги. Дядя держится. Пока.

Я ещё долго лежала без сна и смотрела в тёмный потолок. Правду сказала Марфа Григорьевна: хороший человек Дмитрий Александрович, но не будем забывать и про «ночную кукушку». У Варвары Петровны ещё есть время додавить мужа. Скорее всего, завтра за меня примется. Придётся искать возможность, как с дядей на опережение поговорить тет-а-тет.

Я перебирала варианты и постепенно нагревалась. Я привыкла к действию. Собственное бессилие и ковыряние во всех этих бытовых мелочах выводило из равновесия. Я буквально начала задыхаться от злости на саму себя. Что стоило перед смертью начать какую-нибудь книгу в привычном жанре? Попала бы в мир драконов, разбудила бы в себе крылатую рептилию. Покорила бы сердце самого вредного дракона.

А так сижу в клетке всех этих местных условностей. Ни нормальную ванну не примешь, ни в туалет не сходишь по-человечески. Спасибо хоть не в крестьянку попала с удобствами под кустом.

Бытовой, мать его жанр… купцы, рядные, венечный обыск.

Я застонала. Хотя бы магию в замысел добавила — всё не так тоскливо было бы.

Стоп! А ведь, по условиям литмоба, мир альтернативный. И у кого-то из девчонок магия точно есть. Вот только я пока что об этом не думала.

А ну-ка… Как насчёт эксперимента?

Я села на кровати, вытянула руку ладонью вверх и уставилась на неё, пытаясь представить огненный шар.

Ничего не произошло. Рука даже не нагрелась. В книгах описать подобное было довольно просто, а вот как в реальности поверить, что ты способна? Увы, я сейчас ощущала себя именно внутри реальности, такой же как та, из которой меня перенесло, только время другое.

— Твою ж… — Я закрыла лицо руками. — Вот влипла!

* «Сначала надо ввязаться в бой, а там видно будет». — Фраза приписывается Наполеону.