Глава 19 · Карлук

— Холодец? — переспросила Аксинья Тихоновна. — Так по праздникам же. Теперь разве что на Пасху будет, если Варвара Петровна распорядится.

— Я не про сам холодец, — сказала я, не понимая, чем заменить слово «желатин». — Меня интересует то желеобразное, что его держит, — сам студень. Можно ли получить его отдельно — чистым, без мяса, без запаха?

Аксинья Тихоновна посмотрела на меня с любопытством.

— Зачем это вам?

— Читала про французские десерты — их на этом делают. Желе, суфле. Только у них получается прозрачное, без запаха.

Кухарка усмехнулась.

— Так у них небось карлук.

— Карлук? — переспросила я с удивлением.

— Рыбий клей.

— Рыбий? — Я навострила уши. — Это из костей?

— Нет, — покачала головой Аксинья Тихоновна. — Из пузыря. У рыб такой внутри есть. Самый лучший из осетра делают. Его чистят, сушат. Долго хранится. А как понадобится, то замачивают в воде и долго настаивают. Вот он белый, прозрачный, ни вкуса, ни запаха. Кондитеры его и берут для таких сладостей. Я и сама, когда по праздникам осетра готовят, непременно этот пузырь оставляю. Такую ценность нельзя выкидывать. Помните, барышня, я на Рождество желе делала?

— Помню, — согласилась я, хотя помнить, разумеется, не могла. — А купить его где-то можно в сушёном виде?

— В кондитерской спросите. Или в бакалейной лавке. Сухими кусками продают, белёсыми такими. Только недёшево — три рубля фунт, не меньше.

Аксинья Тихоновна смотрела на меня всё с большим любопытством. Чувствовалось, что ей очень хочется спросить, не собираюсь ли я сама тут, на кухне, десерты делать, но она удержалась. А я, в свою очередь, не хотела никого посвящать в свои планы, разве что Марфу, да и то частично.

Обхватив ладонями кружку со взваром, я задумалась.

Три рубля за фунт. Дорогая, должно быть, штука. Я правда не знаю точно, сколько это в граммах. Вроде меньше, чем кило. Аксинью не спросишь. Наверняка такие вещи даже дети малые знают. В любом случае мне много не надо. Для первых опытов хватит грамм двадцать или тридцать. Лишь бы получилось.

Сомнения в том, что именно рыбий клей может подойти для моего дела, оставались. В том, что я читала про сухой желатиновый процесс, осетры нигде не упоминались. Но не так много информации я успела собрать. Слишком уж большой удачей это было бы, хотя и дорого. Зато, судя по словам Аксиньи, карлук изначально в очистке не нуждался. В нашем веке желатин фабричный и вроде весь говяжий. А так ли это? Я хоть раз состав читала?

В общем, не попробуешь — не узнаешь. Я несколько раз повторила про себя слово «карлук» в надежде, что в нужный момент не забуду.

Господи, во что я ввязалась? Не могла придумать историю с какой-нибудь таверной, да хоть с той же кондитерской. Готовить я умею неплохо. Впрочем, раз и там карлук, всё равно пришлось бы повышать уровень образования.

Я вздохнула и сфокусировала взгляд на Аксинье.

— Спасибо. Всё очень вкусно. Хлеб просто боже… восхитительный.

Надо же, чуть не ляпнула «божественный». Ещё примут за богохульство. Ох, Катя, внимательнее надо быть.

— Каша уже, поди, готова, — сказала мне вслед Аксинья, когда я направилась к двери. — Я сейчас проверю, маслицем сдобрю.

— Позже. Пока не хочется.

Я поднялась к себе.

А вот теперь в полный рост встал вопрос. Если я сегодня отправлюсь в кондитерскую или в бакалею, деньги откуда брать? Ясное дело, что на дела «Светописи» такие, как этот самый рыбий клей, и на хотелки вроде кондитерской лучше взять из своей шкатулки.

При мысли о кондитерской у меня даже под ложечкой засосало — не от голода, от предвкушения. Очень уж яркая картинка кафе возникла перед глазами — не здешнего, которого я ещё не видела, а из моего времени.

Неплохо было бы какую-нибудь вкусняшку заточить, и от чашечки капучино я бы сейчас не отказалась. В доме запаха кофе ни разу не улавливала. Значило ли это, что его в этом времени вовсе нет? Или его слишком дорогим считают? Или просто не любят?

Вот ещё одна причина, чтобы первым делом не в бакалею, а в кондитерскую отправиться. Здоровое, экологически чистое питание — это, конечно, хорошо. Но для положительных эмоций я согласна на вредный кофе и на пирожное с кремом.

А вот на извозчика брать из шкатулки уже неразумно. По идее, мелкие карманные расходы должны входить в моё содержание. Я вчера ради того, чтобы конфликта избежать, вполне достаточную сумму для этого оставила в руках Варвары Петровны. При этом о карманных расходах не подумала договориться. Лучше было, конечно, сделать это при дяде. При нём тётушка сидела прижав уши.

Теперь придётся отстаивать свои права самостоятельно, соблюдая при этом должные предосторожности. Враги мне по-прежнему не нужны. Значит, разговаривать с тётушкой придётся вежливо и почтительно.

Марфа Григорьевна пришла, когда я обдумывала, как лучше построить разговор с Варварой Петровной. И поэтому первым делом я спросила:

— Варвара Петровна во сколько встаёт обычно?

— Сейчас спят ещё. Вы, Катерина Павловна, сегодня очень уж рано поднялись. И Софья Дмитриевна ещё спит. Их в пансионе ни свет ни заря поднимали. Они поэтому каждый раз, как на каникулы приезжают, несколько дней отсыпаются.

— А дядюшка?

— Чуть свет проснулись, сейчас внизу завтракают.

Я кивнула. Пожалуй, справлюсь без дяди. Не проговорила вчера все детали — сама виновата. Нечего его опять дёргать. Подожду, когда Варвара Петровна встанет.

Выезжать мне ещё рано. В такое время кондитерская вряд ли работает.

Вошла Глаша с кувшином горячей воды для умывания.

После утренних процедур мне принесли тарелку перловой каши и чай с рыбным пирогом. Не думала, что так быстро проголодаюсь после перекуса на кухне. А может, просто каша была так хороша, что я не смогла удержаться. Перловка дымилась, пахла печью и топлёным маслом, пропитавшим разварившееся зерно. Я съела всю. Раньше я эту крупу не жаловала, но похоже, просто не умела её готовить. Впрочем, и русской печи у меня в квартире не было. И я подозревала, что она тут не последнюю роль сыграла.

Пока Марфа помогала мне одеваться, я постаралась использовать это время с максимальной пользой: выяснила, что фунт — это четыреста девять грамм. Значит, необходимое мне количество клея обойдётся копеек в двадцать, максимум — тридцать. Узнала, что бакалея открывается рано, а кондитерская чуть позже. А самое интересное, я наконец выяснила дату своего рождения: восьмое октября. Это было удивительно. Ещё во время разговора в дядином кабинете подумала о том, что у нас с Катей знак зодиака, похоже, одинаковый — Весы, а оказалось, что совпал не только месяц, но и день рождения. Только год, ясное дело, отличался.

Перед отъездом я зашла к Варваре Петровне. Тётя завтракала в столовой. Может, и нехорошо портить человеку аппетит, но ждать сил уже не было. У меня земля подрагивала под ногами, требуя активных действий.

— Доброе утро, тётушка, — сказала я, подойдя к столу и остановившись напротив неё. — Я не стала вчера поднимать хозяйственный вопрос при дяде. Не мужская это забота. Мы беседовали о моём содержании, но не оговорили карманные расходы. Мне нужны деньги на извозчика, на мелкие покупки. Я примерно посчитала. Рубля в неделю достаточно.

Варвара Петровна закашлялась. Только бы не подавилась!

— Рубль? — наконец проскрипела она. — На что тебе тратить, кроме как на извозчика? А на это и пятидесяти копеек в неделю достаточно.

— На этой неделе мне много ездить, тётушка, — произнесла я со спокойной уверенностью. — Если от рубля что-то останется, на следующей неделе меньше спрошу.

Варвара Петровна помолчала секунду, поджала губы и поднялась. Звякнула ложка, которую она в раздражении бросила на тарелку. Вернулась тётя через минуту, молча высыпала на стол монеты — два двугривенных, четыре гривенника, четыре пятака. Ровно рубль.

— Благодарю. — Я на автомате присела в подобии реверанса, сгребла со стола деньги и вышла.

Мне показалось, что вслед раздалось шипение.

Ну извини, тётушка.

Перед выходом я всё-таки заглянула в дядин кабинет. Уверенности в том, что мне на всё хватит рубля, не было. Я не знала цен. Поэтому достала из шкатулки два рубля для подстраховки.

Карманы на платье не были предусмотрены.

Пришлось снова подняться к себе в комнату, достать из верхнего ящика комода ридикюль и сложить в него все деньги.

Марфа уже ждала в прихожей, полностью одетая и с моей шубой наготове.

На улице было солнечно. Хотя мороз никуда не делся, после вчерашней колючей крупы в лицо и ветра подумалось, что весна близко.

Извозчик нашёлся быстро. Марфа привычно поторговалась, пригрозив, что погода хорошая, и если он не согласится на семь копеек против десяти, то мы пешком прогуляемся.

— Далеко ехать? — спросила я, устраиваясь в санях.

— Чуть дальше «Светописи». Там ещё пару кварталов.

Сани тронулись уже в знакомом направлении. Проезжая мимо фотоателье, я вспомнила, что Марфа ещё не видела своего портрета. Нужно будет обязательно ей сегодня же показать. Может, после кондитерской, если путь к родительскому дому будет лежать мимо «Светописи»?

Сейчас же были другие задачи. Через дом после фотоателье мы выехали на огромную площадь.

— Соборная, — негромко пояснила Марфа.

И действительно, величественный белокаменный собор возвышался посреди площади, сверкая в лучах утреннего солнца золотыми куполами.

Марфа перекрестилась, и я последовала её примеру.

На краю площади увидела большую каменную чашу-колодец. К ней стояла очередь из повозок с бочками.

— Здесь город воду берёт. — Марфа продолжала знакомить меня с обстановкой. — На каждой площади такая.

— А вода откуда поступает?

— Из реки, вестимо.

Ясно. Сырую лучше не пить. Впрочем, об этом я и так догадывалась.

С противоположной стороны площади, за собором, темнели по-зимнему голые деревья парка.

— Самойловский сад, — подсказала Марфа.

Меня порадовало, с какой готовностью она приняла на себя обязанности экскурсовода по новому миру. Последние сомнения, стоило или нет её посвящать в мои иномирные секретики, отпали. В любом случае она и без моего признания догадалась. А для меня такая союзница была просто бесценна.

Сани повернули направо и въехали на Вознесенскую улицу. Впереди между домами мелькнули купола ещё одной церкви.

Марфа заметила мой взгляд.

— Мы с вами там были на исповеди и причастии, маменька ваша очень любила именно Вознесенскую церковь.

Я кивнула. До церкви мы не доехали.

Миновав несколько домов, сани остановились у двухэтажного каменного дома с большими окнами, выходящими на улицу. Над входом висела тёмная вывеска с золочёными буквами «Кондитерская Штольца» и нарисованными по краям надписи кренделями. Я сразу же примерилась, подумав, что для «Светописи» это здание, возможно, подошло бы. Только кто ж мне его уступит? Но, если есть это, может, и ещё найдутся подходящие.

Марфа расплатилась с извозчиком, а я начала не спеша подниматься по ступеням. Слуга в ливрее открыл перед нами дверь, и меня окутал волшебный аромат кофе. Пахло, конечно, не только кофе, но и свежей выпечкой. Однако меня в данный момент интересовал только он, напиток, по которому я зверски соскучилась.

В прихожей нас встретил молодой человек в тёмном сюртуке — принял мою шубу, указал Марфе, куда ей положить салоп, и провёл в зал к столику у окна.

Я оглядела обстановку. Зал был небольшим.

Зеркала на стенах зрительно увеличивали пространство. Горшки с геранью на подоконниках создавали ощущение домашнего уюта. Небольшие столики накрыты скатертями из голубого льна в тон к шторам. Вокруг каждого стола — по три-четыре деревянных стула с гнутыми спинками и плетёными сиденьями.

Я посмотрела назад, ожидая, что Марфа присоединится ко мне, но она едва заметно качнула головой и осталась на лавке возле входа в зал.

Вот ведь правила. Настроение несколько подпортилось. Но так было принято. Не мне было ломать устои. Без меня в семнадцатом году и сломают, и дров попутно наломают.

К столу подошёл уже другой молодой человек в сюртуке — с салфеткой на левом предплечье.

— Чего изволите?

Я заказала кофе со сливками и суфле. А ещё коробку с пирожными с собой. Марфа Григорьевна сегодня непременно получит одно из них, когда в «Светопись» заедем. А заодно и Карла Генриховича угостим.

В ожидании заказа я смотрела в окно и думала о том, как начать разговор о рыбьем клее. Может, официант и сам не в курсе, где его берут.

У крыльца остановилась карета — настоящая, с гербом на дверце.

С запяток спрыгнул лакей, откинул ступеньку и распахнул дверцу.

Я увидела, кто выходит, — и моментально пожалела, что пришла сюда именно сейчас.

Вот ни раньше, ни позже.

Сапог Корсакова едва коснулся ступеньки. Он пружинисто спрыгнул на тротуар. На нём было уже знакомое чёрное пальто с широким меховым воротником. А вот шапку Алексей Дмитриевич явно не любил. Он повернул голову и что-то крикнул кучеру — от резкого движения тёмные пряди волос упали на лоб.

Где-то в области сердца появилось томление. Хорош всё-таки. Даже не вспомню киноартиста, который мог бы с ним посоперничать. Красавчиков много, но чтобы сочетались и красота, и мужественность…

Стоп, Катя, это не твоя реакция. Ну красивый, и что? Хватит и того, что твоя предшественница из-за него страдала.

Додумать эту мысль я не успела. Корсаков повернулся к карете и подал руку. На верхней ступеньке появился изящный сапожок с переливающимися на свету пуговицами. По нему скользнул краешек тёмно-вишнёвого платья. Я увидела молодую красивую даму в белоснежной меховой накидке. Бархатный капор того же цвета, что и платье, был завязан под подбородком широкими лентами. Рука в перчатке из светлой кожи легла в ладонь предводителя.

Дама кокетливо улыбнулась и спустилась на тротуар. Я машинально определила её возраст как тридцать плюс-минус два.

Вечно суровое лицо Корсакова расслабилось, и он улыбнулся ей в ответ.

Я стиснула зубы, почувствовав, как всё внутри покрывается льдом.

Так, спокойно. Ты с чего вдруг заволновалась? Всё так, как и должно быть. Мужчине около тридцати пяти. Молод и холост. Может себе позволить молодую и красивую спутницу. Тётя, правда, огорчится. Но и это не мои проблемы.

Я уже хотела отвернуться, но на ступеньках появилась ещё одна дама, хотя, скорее, девушка — примерно моего возраста или на пару лет старше. Из-под синего капора выбивалась светлая прядь волос. Предводитель помог спуститься и ей, но тут же отвернулся и предложил руку первой. Возможно, вторая была компаньонкой. А первая?

Ой, всё! Хватит об этом.

Я передвинула свой стул так, чтобы Корсакову, когда он войдёт, и в голову не пришло, что я их видела. Хотя если я к нему равнодушна, то ничего в этом такого и нет. Подумаешь, встретились случайно. Исключительно деловые отношения.

Я уставилась на подсвечник, стоящий в центре стола, пытаясь выровнять дыхание. Очень похоже на каслинское литьё.

— … декорации, конечно, médiocre*, со столицей не сравнить, но тенор — digne d’attention…** — донёсся со стороны входной двери звонкий женский голос.

— Pour une fois, ma chère***, — заметил второй голос с более грубоватой интонацией.

Мне стало обидно за местный театр, хотя я ни разу в нём не была. Я даже не сразу сообразила, что часть слов прозвучала на французском, и, что удивительно, я их поняла: «так себе» — про декорации, снисходительное — тенор «достоин внимания» и пренебрежительное по отношению к тенору — «на один раз».

Я ощетинилась внутри.

Дамы были столичными гостьями и чувствовали себя в провинции законодательницами мод и правил.

— Прошу вас.

Мимо моего столика, пятясь, просеменил официант.

Первой последовала за ним девушка в голубом платье, затем дама в вишнёвом. Я старалась не смотреть, но периферическое зрение отключить было сложно.

Надеюсь, и Корсаков пройдёт так же быстро, не заметив меня.

Как же…

— Екатерина Павловна?

Я вздрогнула от неожиданности.

Обе спутницы предводителя остановились, и, пока они разворачивались, мои мысли успели пометаться в голове и, не найдя там инструкций по местному этикету, раствориться.

— Алексей Дмитриевич? — произнесла я каким-то чужим голосом, поднимаясь и отвечая на поклон реверансом.

— Не ожидал вас здесь встретить. — Его синие глаза сощурились. — Вы… одна?

Это что, допрос? Да какое ему, собственно, дело? Но хамить я не стала.

— Нет, с Марфой Григорьевной.

Предводитель оглянулся, заметил Марфу и одобрительно кивнул.

Это что сейчас было? Передо мной блюститель нравственности? Очень интересно. А сам-то…

— Анастасия, — позвал Корсаков.

Дама в вишнёвом не успела отойти далеко и, сделав всего пару шагов, оказалась рядом с ним.

— Я бы хотел представить тебе Екатерину Павловну Вересаеву.

Молодая женщина скользнула по мне взглядом и слегка наклонила голову.

— Очень приятно. — На её лице застыло вполне доброжелательное выражение, но произнесено это было с ноткой скуки.

— Екатерина Павловна, позвольте представить: графиня Зарецкая, Анастасия Михайловна.

Я сделала реверанс. Похоже, сейчас во мне включилась Катина память, хоть я это не совсем осознавала. Женщина была старше меня, и к тому же титул требовал большего уважения. Тогда и скука в голосе была вполне объяснима. В её круг общения такие, как я, не входили.

Я перевела взгляд на девушку в голубом. Она была бы симпатичной, если бы её не портила тяжеловатая нижняя челюсть.

— Екатерина Павловна, — представил ей меня Корсаков. — Баронесса фон Таубе, Амалия Карловна.

Баронесса прошлась пренебрежительным взглядом по моему простому платью и процедила с лёгким кивком:

— Très agréable****.

Угу, вижу, как тебе приятно.

— Moi de même, baronne*****, — вырвалось у меня так, словно я всю жизнь только и делала, что говорила по-французски.

Графиня Зарецкая посмотрела на меня с большим интересом.

— Постойте… Вересаева? Павел Александрович — ваш отец?

— Да, — коротко ответила я.

— Сочувствую, Екатерина Павловна. Алекс говорил о вашем горе. У меня сохранились детские фотографии из «Светописи». Фотограф вашего отца умел работать с образами. Жаль, что некому продолжить его дело.

Ну почему же «некому»? Ответить я, однако, не успела

— И, конечно же, здесь едва ли шагнули дальше дагеротипа, — вступила в беседу баронесса. — Это невыносимо. — Она поморщилась. — Я никогда не могла высидеть неподвижно несколько минут. В столице уже давно перешли на амбротипы. Это более современно.

Я не выдержала.

— Амбротип всё ещё требует терпения и неподвижности, — сухо сказала я. — Тридцать секунд — это много. «Светопись Вересаев» в ближайшее время перейдёт на новые технологии и оставит позади те методы, которые используют в столице.

Брови графини удивлённо приподнялись.

— Желаю успеха, — вежливо сказала она и добавила: — Была рада знакомству. Алекс, надеюсь, pâtisseries****** месье Штольца всё ещё на высоте.

Она ещё раз кивнула мне и направилась к своему столику. Пирожные интересовали её явно больше, чем технологии. Баронесса последовала за ней.

Корсаков же почему-то не спешил за своими спутницами, а стоял передо мной, и между его бровями пролегла хмурая складка.

— Надеюсь, вы не собираетесь сами заниматься этими технологиями, Екатерина Павловна?

— А если и так? Что в этом плохого? — Я с вызовом посмотрела на предводителя.

— Это не то, чего ждёт общество от юной дворянки. — Он покачал головой. — Дмитрию Александровичу следует самому уделять больше внимания вашему наследству. Мы поговорим об этом сегодня после обеда.

Корсаков поклонился и отошёл.

А я скорее упала, чем опустилась на стул.

Внутри всё кипело. И чего же ждёт общество? А главное, какое этому обществу до меня дело?

— Ваш кофе, барышня. — Официант возник словно из ниоткуда.

Видимо, будучи хорошо вышколенным, ждал окончания разговора. На столе передо мной оказались чашка из белоснежного фарфора с ароматным паром над ней, сливочник и круглая формочка с суфле. Золотистая шапка лакомства была украшена ягодой клюквы и листиком мяты.

Выглядело восхитительно. И запах кофе был настоящим. Но аппетит почему-то пропал.

Я налила в чашку сливок и сделала глоток, почти не ощущая вкуса.

Девятнадцатый, мать его, век. Домострой сплошной. Не психуй, Катя. Просто мозги включи. Признайся, тебе не понравились эти девицы рядом с предводителем, и ты наболтала лишнего. Сначала добейся того, чтобы эти самые технологии начали работать. А там под прикрытием Карла Генриховича, тайком от местных самодуров, сделай всё по-своему.

Я сделала ещё один глоток кофе и на этот раз оценила его вкус.

* médiocre (фр.) — посредственные

** digne d’attention (фр.) — достойный внимания

*** Pour une fois, ma chère (фр.) — на один раз, моя дорогая

**** Très agréable (фр.) — Очень приятно

***** Moi de même, baronne (фр.) — Взаимно, баронесса

****** pâtisseries (фр.) — пирожные