Глава 18 · Романтические фантазии

— Теперь рассказывай. — И чтобы избежать долгого вступления, я подсказала: — У вас был бал.

— Рождественский, — охотно откликнулась Соня, — как и у вас в последний год. Помнишь, ты мне рассказывала?

Не помню, но это и неважно. Соню сейчас интересовали её собственные впечатления.

Поэтому я просто кивнула и, забравшись с ногами на постель, откинулась на спинку. Соня проделала то же самое с другого края кровати — так естественно, что у меня появилось ощущение дежавю. Картинки в памяти не возникло, но всё это было очень знакомо на каком-то другом уровне. Видимо, чем больше повторяющихся событий, тем охотнее откликается Катина память. Это как с почерком.

— Я ведь знала по твоим рассказам, — возбуждённо продолжила Соня, — что это здорово и очень похоже на настоящий бал. Тебе есть с чем сравнить. Ты же в прошлом году была на балу у губернатора. Похоже ведь, правда? — Соня смотрела на меня выжидательно.

Пожалуй, мне надо всё-таки прочитать Катин дневник. Не может быть, чтобы она не описала такое эпохальное для Светлоярска событие, как масленичный бал в доме губернатора.

— Не совсем, — наугад ляпнула я и добавила неопределённо: — На настоящем более по-взрослому. Но ты не отвлекайся. Как прошёл твой первый бал?

— О! — Щёки Сони порозовели, и она с гордостью заявила: — Студентов было меньше, чем девушек, но я ни одного танца не пропустила.

— И тебе кто-то понравился? — перешла я сразу к главному.

Соня кивнула, закусив губу. Правда, тут же по её лицу пробежала тень сомнения. Ей неловко было обсуждать совсем личное и одновременно хотелось поделиться.

— Я — никому, ты же знаешь. Как его зовут? Он тебя на самый первый танец пригласил?

— Николай. Мы полонез танцевали первой парой. — Соня помолчала, задохнувшись от волнения. — Но нет, конечно, он не сам меня пригласил. На полонез пары распределяла Алевтина Венедиктовна. Она нас представила друг другу, и всё.

Полонез? Торжественный выход парами. Насколько я знаю, танец спокойный, но говорить во время него сложно. Партнёры шествуют с важным видом, глядя в основном прямо перед собой, а не друг на друга. Разве что парой слов могут перекинуться.

— И что он тебе сказал?

— Он сказал: «У вас очень лёгкая поступь», — чуть дрогнувшим от волнения голосом ответила Соня.

— А ещё?

— Ещё о погоде.

М-да, негусто.

— А на другие танцы он тебя не приглашал?

— Как можно⁈ — Соня посмотрела на меня с таким изумлением, что мне стало ясно: я сморозила глупость. — С одним кавалером два раза не положено танцевать, разве что, если ты с ним помолвлена. Это же неприлично!

Ёшкин кот… Катя не могла не знать такого.

Впрочем, Соне было не до того, чтобы выводить меня на чистую воду. Она тяжело вздохнула.

— Но он так на меня смотрел во время мазурки. — Соня отвела взгляд и ещё больше покраснела. — И когда поменялись кавалерами на одну фигуру, он мою руку сжал.

Я кашлянула, скрывая неуместный смешок. «Принц взглянул на меня три раза, улыбнулся один раз, вздохнул один раз, итого…» *

Соня не заметила моей реакции.

— Понимаешь, Катя, я точно ему понравилась.

— А как ты могла не понравиться? Я уверена, что там большинство студентов на тебя засматривались.

Соня покосилась на дверь и понизила голос до шёпота:

— Мне наутро горничная две записки передала.

У меня брови на лоб взлетели.

Ух ты! Оказывается, при самых строгих правилах молодёжь умудряется знакомиться мимо родителей.

Соня тем временем достала из-за пазухи два листка, сложенных во много раз, и, поочерёдно развернув их, положила передо мной.

Я взяла первый с несколькими предложениями, написанными аккуратным, буква к букве, почерком.

«Сударыня, дерзаю признаться, что после встречи с Вами сердце моё не знает покоя. Прежде я полагал, что нет ничего важнее наук. Ныне вижу, что ошибался. Смею ли я надеяться на ответное чувство? А. Л.»

— Ну ничего себе, — пробормотала я. — И кто таков этот А. Л.?

Соня небрежно пожала плечами.

— Думаю, это Андрей Литвинов, я с ним мазурку танцевала.

— Но смотрела, я так понимаю, только на Николая? — слегка насмешливо поддела её я.

Соня так жалобно посмотрела на меня, что стало стыдно, и я постаралась быстрее переключить её внимание.

— А вторая записка от него? — Не дожидаясь ответа, я взяла второй листок.

«Сударыня, Вы были прекраснее всех на этом балу, и я не нахожу слов, чтобы выразить моё восхищение. Смею предположить, что я не единственный, кто запомнил этот вечер. Н. А.»

Здесь почерк был размашистый, я бы даже сказала, лихой, с крупными буквами и длинными росчерками. Я, конечно, не графолог, но разница характеров прямо-таки бросалась в глаза.

— Вот наглец, — вырвалось у меня. — Какой самоуверенный! Соня, с этим юношей надо бы поосторожнее.

— Это ещё почему? — Соня моментально ощетинилась.

— Он себя очень любит. И видите ли, уже уверен, что ты от него без ума.

— Ты ничего не понимаешь. — У Сони задрожали губы. — Он такой… он такой… Ты считаешь, что в меня нельзя влюбиться? — Она спрыгнула с кровати.

Ой, как всё запущено! Вот я дура со своим морализаторством.

Я вскочила вслед за Соней, прежде чем она бросится к двери, и порывисто обняла её.

— Соня, я не то имела в виду. В тебя как раз очень даже можно. Ты такая красавица.

Соня дёрнулась в моих объятиях, но как-то неуверенно. Вот что ей сказать теперь? Песенку спеть: «Зачем вы, девушки, красивых любите?» Не поймёт ведь. Там сейчас не здравый смысл, а сплошь гормончики играют.

— И он, я уверена, очень хорош собой, раз ты о нём думаешь. — Я судорожно искала аргументы и, кажется, нашла. — И чем он больше тебе нравится, тем опаснее. Что, если маменька твоя будет против да подыщет тебе другого жениха? Что тогда станет с твоим сердечком?

Соня шмыгнула носом и, обхватив меня руками, неожиданно крепко прижалась ко мне.

— Маменька — да… — глухо произнесла она, уткнувшись мне в плечо. — Она сказала, что завтра придёт граф Корсаков. Да ты сама слышала. И я должна перед ним хорошо выглядеть. А он мне совсем-совсем не нравится.

А вот сейчас у меня сердце предательски сжалось.

— Может, и я ему не понравлюсь? — с надеждой спросила Соня.

— А если понравишься? Ты ведь не сможешь родителей ослушаться?

— Не смогу. — Соня всхлипнула.

Я стиснула зубы.

O tempora, o mores!**

Пока не погружаешься сама в этот девятнадцатый век, так он сказкой кажется. Дамы в красивых платьях, галантные кавалеры. А как в реалии окунёшься… Даже Толстого если взять, его Наташу против воли никто бы не стал замуж отдавать.

— Не расстраивайся. Давай надеяться на лучшее. Вдруг этот Николай тоже будет на балу.

Соня судорожно вздохнула.

«Давай надеяться»… я так и сказала? Соня — понятное дело. А я-то на что надеюсь? На то, что она встретит этого самоуверенного Николая? А если там будут одни проблемы? Как он ей написал?

«Смею предположить, что я не единственный, кто запомнил этот вечер».

Ох, похоже, Сонины сердечные дела меня совсем не поэтому волнуют.

Мне захотелось остаться одной, чтобы всё обдумать.

К счастью, пришла Марфа в сопровождении Глаши, и Соня, вытерев покрасневшие глаза, обняла меня ещё раз и ушла к себе.

После завершения ежевечерних процедур я попросила Марфу оставить часть свечей зажжёнными.

— Я немного почитаю, — объяснила я.

Оставшись в одиночестве, я достала Катин дневник. Раз уж теперь я её наследница, нужно представлять, что именно унаследовала.

Дневник я открыла наугад.

«… после того, что было вчера, равнодушие и холодный взгляд Алексея Дмитриевича отозвались болью в моём сердце. Он прошёл мимо, вежливо поздоровавшись скорее с моим папенькой, чем со мной. Неужели я всё себе надумала?»

Ну ничего себе!

Эх, Катя, Катя… Получается, ты была неравнодушна к этому синеглазому предводителю.

Я заложила страницу пальцем и уставилась в стену невидящим взглядом.

Что, если и моя реакция на него — это следствие твоей влюблённости?

Только я — не ты. Я не юная девица, только что покинувшая пансион. Я взрослая женщина, пережившая развод. И уж как-нибудь справлюсь с гормонами.

Но сначала надо разобраться, был ли хоть какой-то намёк на то, что Корсаков играл с сердцем бедной девочки.

Открыв дневник на той же фразе, я перелистнула одну страницу ближе к началу в надежде увидеть дату. Однако весь предыдущий разворот был исписан красивым Катиным почерком. Я просмотрела его по диагонали. Это было очень подробное описание бала. Вникать в имена и названия танцев я пока не стала. Перевернула ещё одну страницу. И всё ещё не добралась до даты. Ещё страница. Ага, вот и она. Как я и предполагала, конец февраля.

И первая фраза после даты: «Вчера был бал!!!»

И после кучи восклицательных знаков до конца строки сплошные сердечки.

Речь шла о том самом бале в доме губернатора в конце масленичной недели.

Я вчиталась в текст. Очень много слов, очень много громоздких описаний.

Тебе бы, Катя, писателем стать в твоём веке. В нашем читатель не продрался бы и через первый абзац. Вот не лень было так подробно описывать платье какой-то Анны Викторовны? Ах, это губернаторша! Понятно. Видимо, законодательница мод.

Про танцы надо бы прочитать подробнее.

Полонез. Первая пара — Андрей Кириллович, губернатор Светлоярска, и дама из столицы в платье глубокого синего цвета, с широкой кружевной отделкой по лифу. Ну очень важная информация про кружево.

Вторая пара — Алексей Дмитриевич и та самая Анна Викторовна в алом шёлке, с диамантами в ушах. В том, как Катя описывала осанку и гордый взгляд молодой губернаторши, чувствовалось, что Катя восхищалась ею и в то же время робела. Я сделала вывод, что Анна Викторовна — та ещё высокомерная штучка.

Третья пара — вице-губернатор с супругой…

Ой, всё… Катя описывала бал с восторгом дебютантки. Как тут было не вспомнить Наташу Ростову?

Я бегло пробежала взглядом одну страницу, затем вторую.

Вальс, кадриль. Катя у стенки не стояла. Нужно будет тщательнее изучить имена и статусы тех, с кем она танцевала, и сам порядок танцев.

Сейчас же меня интересовал только Корсаков. Приглашал ли он Катю?

Судя по отчаянию, которое я уловила в её «после того, что было вчера», должен был…

Нашла! Мазурка! Корсаков пригласил её на мазурку. Насколько мне известно, этот танец считался особым знаком внимания, во время него проще было общаться, чем во время быстрой кадрили, порой мужчины успевали и в любви признаться. Отсюда робкий восторг юной девушки, хотя признания, разумеется, не было. Однако в этих же строчках сквозило и недовольство собой.

Ах ты ж моя бедняжка! Разговоры о погоде, о музыке, о новой постановке в местном театре — Катя мучительно искала темы для беседы. А ведь во время предыдущих танцев она вроде бы косноязычием не страдала.

И что же Корсаков? Поддержал Катины вымученные фразы, сказал пару комплиментов.

«Вы так легко двигаетесь, что порой мне кажется, ваши ножки не касаются паркета».

Вот он точно смущения не испытывал. Ловелас. Опытный тип.

После мазурки Корсаков сдал Катю отцу. На этом всё. На второй танец одну и ту же девушку можно было приглашать только после официальной помолвки. Так что Катя по этому поводу не страдала, только поглядывала частенько на Корсакова, даже когда танцевала с другими.

Описывала бал она на следующий день с утра. Перебирала слова и жесты. Искала намёки, оправдывала свои неловкие фразы. И каждое слово дышало надеждой.

А потом она поехала вместе с отцом с визитом к какому-то отставному генералу. И там… вот там они и пересеклись с Корсаковым. Этот гад лишь холодно поздоровался с ними и отбыл. Катя почувствовала себя пустым местом. Тон вечерней записи был уже другим.

Я закрыла дневник, убрала его под подушку и задула свечу. Но если, когда я начинала читать, глаза слипались, теперь сонливость как рукой сняло.

Я лежала и смотрела в потолок. Неважно, какой сейчас век. Ничего не меняется в человеческих отношениях.

Корсаков, возможно, не так уж и виноват в появлении романтических фантазий у Кати. Но он не мог не видеть, что девочка им очарована. Это всегда заметно. Наверняка спровоцировал, а потом опомнился и обдал холодом.

И я идиотка с этой его фотографией. Подставилась.

Но теперь всё.

Хорошо, что я уже решила не появляться на завтрашнем обеде. Если этот предводитель что-то себе вообразил насчёт того, что Катя, то есть я, по-прежнему к нему неравнодушна, завтра же он убедится в обратном.

Проснулась я рано. Дом ещё спал. Очень хотелось понежиться в постели, но я решительно откинула одеяло. Путаясь в длинной ночной рубашке, начала утреннюю разминку.

Сурья Намаскар сегодня далась заметно легче, чем неделю назад. Тело привыкало. Я дышала, тянулась и думала о том, что надо всё-таки придумать какой-то другой вариант одежды для тренировки. Очень не хватало обычных штанов и футболки.

После зарядки проснулся аппетит. Мне померещился запах выпечки. Я не выдержала и приоткрыла дверь. Запах стал сильнее. Не весь дом спал. На кухне уже кипела работа.

Можно было, конечно, позвонить и потребовать горячей воды для умывания, но… не было у меня привычки по-барски эксплуатировать людей. Кувшин с холодной водой и тазик были в моём распоряжении, и я, как могла, умылась.

Что там насчёт выпечки? Не пора ли навестить кухню?

Я огляделась. На спинке кресла висел шлафрок — так «по-басурмански» Марфа называла широкий тёплый халат с поясом, тёмно-синий, из плотной байки, подбитой ватой.

Насколько я знала, и в двадцать первом веке в европейских домах топили скупо. Сейчас, в девятнадцатом, должно быть, ещё хуже. Так что неудивительно, что слово немецкое. Немцы знали толк в тёплых вещах.

Я накинула этот самый шлафрок поверх ночной рубашки, запахнула его, обернув вокруг себя едва ли не в два раза, и подвязала поясом.

Я бесшумно спустилась по лестнице. Войлочные тапочки скрадывали звук.

На первом этаже запах стал сильнее. Я на него и пошла. Пахло выпечкой, костром и чуточку чем-то едким.

До кухни я не дошла. Одна из дверей приоткрылась, и в коридор вышла Поля с веником и жестяным совком на длинной деревянной ручке. Глаза её при виде меня испуганно округлились.

— Барышня! — выдохнула она. — Что случилось?

— Ничего страшного, — ответила я. — Проснулась, и захотелось попить чего-нибудь горячего.

— Что же вы не позвонили? Я бы прибежала или Глашка. Горячую воду принесли бы.

— Позже воду. Сначала на кухню зайду.

Отвертеться от помощи Поли не удалось. Оставив совок и веник, она забежала вперёд меня и толкнула кухонную дверь.

На меня приятно дохнуло теплом и хлебным духом. В уже растопленной печи явно что-то готовилось.

У длинного стола стояла плотная женщина лет сорока пяти в белом переднике и тёмном платке, с засученными рукавами. Она раскатывала тесто.

— Аксинья Тихоновна, — негромко сказала Поля, — барышня к вам.

Кухарка подняла голову.

— Доброго утра, Катерина Павловна. Что-то раненько вы.

— Замёрзла немного, и есть хочется. Не дотерплю до завтрака.

— Так садитесь к теплу поближе. — Аксинья Тихоновна кивнула на лавку у печи. — Я вам взвар сейчас налью горячий, он уж настоялся. А каше ещё бы немного потомиться.

Судя по тому, как спокойно она восприняла мой приход, возможно, я и раньше так делала. А может, не я, а Соня?

И точно, кухарка тут же это подтвердила:

— Софья Дмитриевна тоже любит с утра пораньше забежать и свежую горбушку с тёплым молоком до завтрака съесть. Молоко не привезли ещё. Так что взвар. Вот, держите. Осторожнее: горячий.

Аксинья Тихоновна поставила рядом со мной на лавку большую глиняную кружку, над которой поднимался ароматный пар, и подала тарелку с поджаристой горбушкой. Запах от хлеба исходил сногсшибательный. Я не удержалась и впилась в неё зубами. Хрустящая корочка, горячий мякиш.

Свежий хлеб вреден? Лучше подсушить? Да ради такого вредного хлеба я готова мириться со многими неудобствами этого века.

— А взвар из чего? — спросила я, глотнув ароматной жидкости. — Шиповник?

— Шиповник, — подтвердила кухарка. — А ещё сушёные яблоки и мёд.

— Очень вкусно.

Мне было хорошо, но я не забыла о своей главной цели.

— Аксинья Тихоновна, — осторожно подступила я, — а как часто вы холодец варите?

* к-ф «Золушка» 1947 г.

** О времена, о нравы! (лат.)