Глава 21 · Корсак

Я водрузила на стол коробку с пирожными, и, пока развязывала ленточку, Карл Генрихович вытащил из тумбы заварочный чайник, три чашки с блюдцами и небольшие тарелки — всё одинаковое, из одного сервиза.

В моём времени люди тащили на работу для чаепитий всё что угодно: кружки с банальными надписями и странными рисунками. Чаще всего и тащить не приходилось. Виновата была традиция дарить на 23 Февраля и 8 Марта нечто недорогое: если не приходило в голову ничего путного, дарили чашки — типа «в хозяйстве всегда пригодится».

Домой подобное не понесёшь, а на работе самое то, ну и ощущение у дарителя остаётся приятное: если он видит, как ты каждый день пьёшь чай из такого кошмара, значит он тебе угодил.

Здесь я, разумеется, не ожидала встретить что-то вроде «Босс всегда прав», но и изящный сервиз увидеть тоже была не готова.

Тонкий белый фарфор, разрисованный тёмно-синими цветами и листьями, выглядел элегантно.

Карл Генрихович вышел за чайником, а няня, заметив, с каким удивлением я разглядываю посуду, негромко сказала:

— Это мейсенский фарфор, немецкий.

— О! — произнесла я с уважением. — Брендовая вещь.

— Какая? — удивилась няня. — Бред…

Совсем я расслабилась.

— Э-э-э… Именитая марка, то есть посуда, — поправилась я. — Такой фарфор будут производить и в будущем. У меня такой красоты не было, но название известное.

Вернулся Карл Генрихович с чайником. Снова полез в стол, извлёк небольшую жестяную коробку с нарисованной на ней пагодой и открыл её. Внутри лежали чёрные скрученные листья чая.

Фотограф ополоснул заварочный чайник кипятком, отмерил несколько ложек, залил водой и прикрыл крышкой.

Запах почувствовался сразу: терпкий, чуть дымный. Варвара Петровна тоже подавала хороший чай, когда Шубин приходил. Но этот был, кажется, ещё лучше. Жаль, про правильное заваривание Карл Генрихович, кажется, не знал. Но всё равно аромат был восхитителен.

— Китайский? — не удержалась я от вопроса.

Карл Генрихович кивнул:

— Кяхтинский.

Ещё одно незнакомое слово. Я изобразила понимающую улыбку и поспешила сменить тему:

— Насчёт аренды. Раньше, чем через три месяца, Шубин не имеет права нам отказать. Значит, есть время подготовиться. Я буду искать помещение. Но этого недостаточно. Есть у меня подозрение, что Фёдор Степанович постарается сам устроить здесь фотоателье.

— Откуда такие мысли?

— Просто предположение. Помещение подходит по освещению. Центр. Место известное. Все, кому нужно сфотографироваться, по привычке придут сюда.

— Очень вероятно, — вздохнул фотограф, и по его лицу пробежала тень. — И что тогда будет с Вересаевской «Светописью»? Даже если новое помещение найдётся, то вряд ли в центре. С клиентами будет сложно.

Он принялся разливать чай по чашкам, и роскошный аромат усилился.

Тёмный настой с рубиновым оттенком смотрелся в белоснежном фарфоре так, как и должен выглядеть настоящий чай. Никогда не понимала, зачем производят чашки, окрашенные изнутри в другой цвет. Это же непонятно, что именно из них пьёшь. Хотя для чая в пакетиках это не имеет значения.

— Клиенты идут не только на место, но и на имя фотографа, — продолжила я и осеклась.

В голову пришла простая мысль. Шубину проще всего будет переманить к себе Карла Генриховича. Опасаясь остаться без работы, фотограф, скорее всего, согласится. И что мне тогда делать? Продать оборудование за бесценок тому же Шубину и научиться вышивать крестиком?

Мне нужна была пауза для осмысления.

Я подвинула в центр стола коробку с пирожными.

— Угощайтесь, Карл Генрихович, и ты, нянюшка.

Фотограф достал одно пирожное и положил его к себе на тарелку. Марфа, чуть помедлив, несмело потянулась к коробке и сделала так же.

Сама я осторожно взяла изящную чашку, вдохнула густой чайный аромат и сделала небольшой глоток.

— Может, всё-таки Фёдор Степанович под что-то другое планирует помещение? — предположил Карл Генрихович.

Ох, едва ли. Дело, как оказалось, прибыльное, куда прибыльнее, чем работа того же дяди в присутствии. И то, что не удалось получить через брак с Катей Вересаевой, купец вполне может рассчитывать организовать самостоятельно, посчитав несовершеннолетнюю девицу слабенькой конкуренткой. А я точно слабенькая?

То ли чай оказался горячим, то ли внутри у меня закипело, но в области сердца разлился жар.

Богатых родителей у меня нет, но и продавать себя замуж желания тоже нет. А значит, мне нужна «Свѣтопись Вересаевъ», независимо от того, останется в ней Карл Генрихович или нет.

— Может, и так, — согласилась я, делая ещё глоток.

Пожалуй, воздержусь пока откровенничать.

Карл Генрихович кивнул, надкусил пирожное и удовлетворённо хмыкнул:

— Кондитерскую Штольца никто не может превзойти.

Вот и мне нужно, чтобы мою «Светопись» никто не превзошёл.

— А скажите, Екатерина Павловна, вот вы упоминали про сухой желатиновый процесс во время прошлой встречи. Вы нашли что-нибудь конкретное в тех журналах?

Точно, мы же уже говорили об этом. Я поставила чашку на стол и прямо посмотрела в глаза фотографу.

— А скажите, Карл Генрихович, — отзеркалила я, — насколько вы привязаны именно к «Светописи Вересаев»?

Фотограф положил пирожное на тарелку.

— Понимаю ваш вопрос, Екатерина Павловна, и отвечу прямо. Я с Павлом Александровичем, почитай, пятнадцать лет проработал, и немало было споров о том, стоит ли жертвовать стилем ради большей доходности. И ваш батюшка всегда держался того, что доброе имя и узнаваемый стиль куда значимее сиюминутной прибыли. А в итоге именно такой подход и сделал «Светопись» известной в Светлоярске. Да и столичные гости не гнушаются заказывать здесь свои портреты.

Это были правильные рассуждения, но мне требовался ответ на мой вопрос. И я терпеливо ждала.

— Скажу честно, если «Светопись» закроется — да, я буду искать другую работу, потому как мне, как и любому человеку, семью кормить надобно. — Карл Генрихович развёл руками. — Не исключаю, что могу пойти и под начало Шубина. Но… если вы не отступитесь, я готов вам помогать и буду держаться вас, пока «Светопись» существует.

Ну а чего я ожидала?

— Спасибо за честность, Карл Генрихович. Я со своей стороны сделаю всё, чтобы отец мной гордился. Давайте отложим пока разговор о сухом процессе.

Фотограф понимающе улыбнулся.

— В таком случае рассчитывайте на мою помощь, Екатерина Павловна. Я буду надеяться, что у вас получится. И для начала вы спрашивали мой рецепт коллодия. Я записал для вас на бумаге, хотя для запоминания это несложно. На сто мер коллодия — два зерна йодида калия, чуть меньше бромида. Калий я растворяю отдельно в малом количестве воды и добавляю в коллодий. Потом даю отстояться несколько дней до прозрачности.

— Спасибо.

Я наморщила лоб, задумавшись. Есть ли у меня несколько дней для таких экспериментов? Хотя мне ведь коллодий не понадобится. У меня другая песня.

— А вы сами почему не едите, Екатерина Павловна? — Карл Генрихович указал на коробку, в которой ещё остались два пирожных.

Я отмахнулась.

— Я только что из кондитерской. Мне чая достаточно. Этими я думала вечером с сестрой поделиться. Давайте о деле. Помощь мне понадобится и прямо сейчас. Мне нужны стеклянные пластины и кассеты для них.

— Сколько штук? — деловито поинтересовался Карл Генрихович. — Сам закажу, у меня, как у постоянного клиента, скидка.

— Около двадцати того и другого. Пусть будут для начала все одинакового размера — половинного.

Я споткнулась, увидев, как расширились от удивления глаза Карла Генриховича.

— Что-то не так?

— Зачем так много? У меня по две кассеты каждого размера. Этого вполне хватает.

Я мысленно усмехнулась. У Карла Генриховича пока что в голове не укладывается, что с сухими пластинами можно уходить далеко от мастерской, а в этом случае запас нужен.

Не укладывается — и не надо пока.

— Потом объясню. К тому же время на их изготовление наверняка потребуется.

— Потребуется, — подтвердил фотограф.

— Вот поэтому нужно быть ко всему готовыми заранее.

Я чувствовала такое воодушевление, как будто изготовление сухих желатиновых пластин уже стояло у меня на потоке.

Ну не стоит, и не на потоке. Какая разница? Всё получится при должном рвении. Должно получиться просто потому, что другого выхода нет.

— Ну хорошо, — кивнул Карл Генрихович, хотя сомнения с его лица никуда не исчезли. — Он потёр висок, что-то прикидывая. — Стекло обойдётся копеек в тридцать, ещё нарезка — это от десяти до пятнадцати копеек. Шлифую я сам.

— Это тоже работа, я её учту при оплате.

— Кассеты обойдутся куда дороже. Столяр берёт от пятидесяти копеек до рубля за штуку. Двадцать штук, даже с учётом постоянного заказчика — рублей двенадцать, не меньше, а если срочно, то пару рублей придётся добавить.

— Итого стекло и кассеты — около пятнадцати рублей в сумме?

— Получается так.

Я повернулась к Марфе. Она всё ещё сидела над своим пирожным, созерцая его с благоговейным восторгом, и вздрогнула, когда я её окликнула.

— Нянюшка! Сегодня после обеда отнесёшь сюда деньги?

— Зачем? — остановил меня Карл Генрихович. — Я ещё не сдавал выручку за февраль. Я их просто в расходы запишу.

— Ну и отлично. Свою работу по шлифовке тоже учтите.

— Да я как-то не думал. Всегда для себя сам шлифую.

— Ну мы это обсудим. Здесь объём работы будет больше. Когда будет всё готово?

— К понедельнику постараюсь.

Ну и отлично. Мне будет чем заняться в выходные дни.

— Мне бы ещё немного реагентов. — Я посмотрела на него вопросительно. — В аптеке брать?

— Зачем же, у меня есть запас. И реагенты, и рецепт дам, и коллодий. Может, сразу готовый коллодий с реагентами?

Я мотнула головой.

— Нет, Карл Генрихович. Коллодия совсем не надо.

Бровь фотографа изогнулась, но от вопросов он удержался. Только кивнул.

Я сделала большой глоток и поставила опустевшую чашку на блюдце.

Ну что ж, пора действовать. Чай добавил мне энергии, а она требовала выхода.

Марфа Григорьевна, видимо, почувствовала это и тоже поставила чашку.

— Ехать надо, Катерина Павловна? — Она покосилась на пирожное. — А можно мне оставшееся с собой взять? Я бы вечерком ещё дома… — Марфа смотрела на меня извиняющимся взглядом.

Карл Генрихович подхватился с места.

— Я вам его заверну.

— Конечно, только на завтра не оставляй. Всё надо съесть сегодня. Иначе крем испортится.

— Понимаю, — вздохнула Марфа.

Дай ей волю — на неделю растянет.

— Лучше я тебе ещё куплю.

— Да бог с вами, барышня, — испуганно отмахнулась Марфа. — Куда мне ещё? За то спасибо, что такое необыкновенное лакомство дали попробовать.

Мы оделись. Карл Генрихович на время удалился в мастерскую и вышел оттуда с флаконами, на которых были наклеены бумажки с названиями: йодид калия, бромид калия, нитрат серебра.

Следом принёс небольшую плетёную корзинку, выстелил дно бумагой, аккуратно уложил флаконы, переложив их между собой ещё одним слоем. Коробку с двумя оставшимися пирожными пристроил сверху. Туда же поместилось и Марфино пирожное, завёрнутое в чистую бумагу.

Марфа взяла в одну руку корзинку, другой прижала к груди коробочку с фотографией.

Мы попрощались и вышли из «Светописи».

— А теперь, в дом, — решительно заявила я и уточнила: — Родительский.

Мы спустились с крыльца, и Марфа замерла в растерянности.

— Извозчика надо поймать.

Обе руки её были заняты, а барышне, насколько я уже поняла, не полагалось махать конечностями и кричать на всю улицу.

Поэтому я молча забрала у няни корзинку. С портретом, как мне показалось, ей будет сложнее расстаться, пусть и на минуту всего.

Марфа остановила извозчика:

— Большая Сергиева, дом сразу за Московской.

Она привычно поторговалась, сбавив цену с пятнадцати копеек до двенадцати, и помогла мне устроиться в санях, накрыв ноги меховым пологом. Корзинка снова перекочевала к ней.

Сани тронулись, поскрипывая полозьями.

Мимо поплыли уже знакомые дома Большой Торговой.

После того, как мы миновали дядин дом, началась terra incognita*. Не совсем, правда, incognita. Моментами я ощущала, что узнаю какие-то детали, а порой и целые дома казались знакомыми. Катина память прорывалась всплесками.

Если ближе к Соборной площади лавки были не в каждом доме, и большинство строений, скорее всего, принадлежало дворянам, не самым богатым — таким, как дядя, то дальше, после дядиного дома, Большая Торговая начала оправдывать своё название.

Чем ближе к реке, тем больше нижних этажей занято лавками. Дома пестрели вывесками. В окнах выставлены товары.

Я с воодушевлением вертела головой.

Первой мне бросилась в глаза большая жестянка со словом «Бакалея», возможно, потому, что я с утра мечтала до неё добраться. Под названием были нарисованы непонятные синие конусы и связки баранок.

Няня тронула меня за рукав.

— Вы собирались заехать сюда, Катерина Павловна.

— Непременно заедем, но на обратном пути, — ответила я.

Или завтра с утра. Куда я сейчас с этим карлуком? Сначала дом посмотрю. Для моих экспериментов нужно место, причём такое, куда никто не сунет любопытный нос.

Сегодня я начать в любом случае не смогу — нужно хотя бы к концу обеда успеть. Дядя наверняка уже получил бумагу Шубина, и встречу с Корсаковым пропускать нельзя ни в коем случае. Всё и выясним оперативно. Если Корсаков подтвердит положения договора, то и дядя колебаться не станет. У моего родственника шишка чинопочитания хорошо развита. Так что Шубин, как и хотел, ответ получит не от безмозглой девицы, а от дворянина, и ответ этот будет со всеми юридическими обоснованиями.

Я мстительно улыбнулась. Тут же себя одёрнула. Что-то я рано радоваться начала. Ишь, какая самоуверенная. Сначала результата надо добиться.

Но совсем погасить боевой задор не получилось. Ну а что? Солнце светит ярко, весна скоро. Отсюда и настроение.

Следом моё внимание привлекла «Мясная лавка Крюкова». Она располагалась на той же стороне улицы, что и «Бакалея», в следующем доме. Помимо названия, выписанного благородными тёмно-вишнёвыми буквами, на вывеске красовалась розовая коровья туша. Как удачно: всё нужное в одном месте. Если карлук не подойдёт, придётся холодец варить. Значит, кости тоже понадобятся.

Я задумалась. Пожалуй, стоит оба варианта пробовать параллельно. Способ с рыбьим клеем кажется таким простым и удобным, что интуиция прямо-таки орёт дурным голосом: «Закатай губу, Катюша!» Не всегда самая короткая дорога приводит куда нужно.

Очередная вывеска представляла собой громадный чёрный сапог. Без слов. Но тут надпись и не требовалась. И так всё ясно.

В окне лавки напротив сапога частоколом стояли свечи разных размеров — тоже понятно, чем тут торгуют.

А вот на следующей вывеске мой взгляд залип. Араб в белом халате и чалме, с длинной трубкой на фоне зелёной пальмы меня потряс. Обалдеть! Краски яркие. Сразу захотелось на море. Вот только морем тут и не пахло. Надпись гласила: «Табакъ и трубки».

Дома расступились, открывая вид на широкий простор. Ветер в лицо и отразившийся от бесконечного снежного покрывала солнечный свет заставили в первое мгновение зажмуриться. Я вдохнула как можно глубже, и всё равно показалось мало. Ещё вдох и ещё — до приятного головокружения.

Скованная льдом, Волга была великолепна и занимала всё пространство, куда дотягивался мой взгляд. Вправо и влево река уходила за горизонт, а противоположный берег едва угадывался серой полосой леса. В голове торжественно пропело голосом Любови Орловой: «Широка-а-а, глубока-а-а…» Вслух я, разумеется, эту строчку не выдала, опасаясь за нервы лошади. Ещё понесёт, не дай бог.

Но вот восторг прямо-таки забурлил внутри, требуя выхода.

Я должна! Мне просто необходимо отснять пейзажи с матушкой-Волгой!

Сейчас я ощущала себя едва ли не миссионеркой, в смысле попаданкой с миссией сделать первые видовые фотографии Волги.

Сани повернули на улицу, ведущую вдоль берега. Я продолжала жадно разглядывать пейзаж, мысленно выбирая вид. Одинокая берёзка на косогоре, часовня вдали.

Далеко внизу, на льду, темнели проруби и фигуры рыбаков. Куда ж без них?

Мужик с удочкой — это вечное, от столетия не зависит.

Разница только в том, что в этом времени люди себе пропитание таким образом добывали. Это в двадцать первом веке зимняя рыбалка превратилась в хобби.

До рыбаков я ещё доберусь. В голове возник образ: мужик с удочкой в тулупе, морщинистое усталое лицо, брови, посеребрённые инеем, а за ним белая бесконечность.

Ух! И развернусь же я на такой натуре.

Я фыркнула. Ага! Вот прямо сейчас… с мокрым коллодием.

Няня коснулась моей руки, привлекая внимание.

— Большая Сергиева, — проинформировала она негромко. — Здесь до самой Московской очень видные дома. Ваш попроще, за перекрёстком, но тоже хорош. Крепкий дом ваш… Павел Александрович отстроил.

Я отметила, что Марфе Григорьевне всё ещё сложно было называть его моим отцом.

Я повернула голову, с трудом оторвав взгляд от магического, затягивающего простора.

Дома на Большой Сергиевой стояли только с одной стороны улицы, и это было хорошо: ничто не загораживало вид на Волгу.

И сами дома — права Марфа — действительно были видными. Местная Рублёвка? Вроде те же два этажа, как во всём городе, но смотрелись иначе. Простым словом «дом» уже и язык не поворачивался их назвать — особняки. Тут можно увидеть и колонны вокруг крыльца с навесом над ними, и надстройки над вторым этажом размером в одну комнату — в голове всплыло слово «мезонин».

Оттуда вид на Волгу должен быть фантастическим.

Были дома и с застеклёнными башенками, сейчас пустыми и, скорее всего, неотапливаемыми. Но зато в летнее время там, наверное, удобно чаи распивать.

С левой стороны высокий берег обрывался вниз, к набережной. Мы проехали мимо нескольких ведущих вниз широких лестниц, облагороженных каменными вазонами, в которых летом наверняка выращивали цветы.

Сама набережная тоже была благоустроенной — широкая, с чугунными перилами, отделявшими от обрывистого берега, со смотровыми площадками над рекой. По ней, пользуясь хорошей погодой, прогуливались нарядно одетые люди — в основном дамы.

Как, наверное, здорово тут жить: каждое утро просыпаться и видеть из окна такой простор. А по набережной хорошо бы пробежки устраивать.

Я сдержала смешок, стоило представить себя в лосинах и футболке лавирующую между затянутыми в корсеты дамами. Два шага по набережной, все последующие — по территории местной психушки.

Уже в следующее мгновение смеяться мне расхотелось. И как женщины в это время поддерживают нормальный физический уровень? Похоже, никак. Потому и стареют быстро, и таз, скованный условностями, типа малой подвижности едва ли позволяет им рожать нормально.

Ой, мамочки! А если меня тут замуж занесёт? Мне на кого рассчитывать? На Григория Ивановича с его кровопусканиями?

Круговорот мыслей в голове застопорился. Я тупо смотрела прямо перед собой на ещё одну проблему, куда более важную, чем «изобретение» сухого желатина.

Жизнь — она, знаете ли, дороже денег.

Переродиться в другом времени, а потом надеяться на случайность? Выживу или нет? Грустно это как-то. Можно, конечно, с самого начала отказаться от мыслей о замужестве в целях безопасности. Какой там у нас лучший вариант предохранения? Наложить мужику гипс и, главное, никаких половых контактов?

Несмешной анекдот, однако.

Потому что… потому что я ведь могу и влюбиться. Кто сказал, что нет?

Воображение моментально подсунуло образ синеглазого предводителя. Я с возмущением его отбросила. Вот ещё! При чём тут Корсаков? При том что это единственный посторонний мужчина привлекательной наружности, с которым я знакома? Впереди бал, какие-то варианты светской жизни, новые знакомства.

А значит, готовой надо быть ко всему, в том числе и к счастливой семейной жизни, желательно долгой.

И на этот счёт есть у меня средство. Сегодня же вечером я себе добавлю кое-какие упражнения в зарядку. Даже если замуж не выйду, необходимость женского здоровья никто не отменял.

Повеселев, я снова бросила взгляд на Волгу, и он наткнулся на очень знакомую карету с очень знакомым гербом на дверце: остроносый зверь, похожий на лису, держал в лапе дубовую ветвь, над его головой была вырезана корона.

Ёшки-матрёшки! Да что за наваждение⁈

Карета стояла вплотную к ограждению у начала одной из лестниц, ведущих на набережную.

Взгляд непроизвольно метнулся в сторону гуляющей публики в поисках тёмной шевелюры. И внутри появилось неприятное ощущение от осознания, что рядом непременно будут крутиться два капора: вишнёвый и синий.

Никого похожего не увидела и поспешно отвернулась. И видеть не хочу. Лучше дома буду разглядывать.

И доразглядывалась. На чугунных воротах очередного особняка я увидела ту же самую остроносую живность с дубовой ветвью и короной.

— Нянюшка, — спросила я как можно беззаботнее. — Это лиса на гербе?

Марфа Григорьевна проследила за моим взглядом.

— Степная лиса, — уточнила она. — Корсаком её в народе называют. Это дом Алексея Дмитриевича Корсакова. И герб, стало быть, его, графский.

* terra incognita (лат.) — неизведанная земля