Глава 22 · Местная Рублевка

За кованой оградой темнели ели. Все деревья были одного роста, одной пушистости и росли через равные промежутки. Это говорило о том, что тут поработал ландшафтный дизайнер — ну, то есть садовник.

Я не собиралась разглядывать Корсаковский особняк, но, как назло, прямо перед нами случился небольшой затор: две кареты не поделили довольно-таки широкую улицу. Одна, видимо, начала разворот, а вторая, не дождавшись, попыталась проскочить.

Лошади оказались умнее, и столкновения не произошло.

Ёшкин кот! Как можно создать вариант пробки на почти пустой улице? Сработал человеческий фактор, в очередной раз подтвердив, что люди мало меняются от века к веку. Теперь два барана, управлявшие лошадьми, принялись выяснять, кто из них должен сдать назад.

Конструкция «карета — лошадь» оказалась мало приспособленной для заднего хода. В итоге наши сани остановились как раз напротив ворот предводительского особняка, и мне ничего не оставалось, кроме как рассматривать его.

Ели перекрывали вид на часть здания, но и та, что была открыта для обозрения, производила приятное впечатление.

Не было показной пышности. Несколько особняков, мимо которых мы уже проехали, выглядело куда более помпезно.

Тут же всё было строго и элегантно. Две колонны без лепнины поддерживали портик над высоким крыльцом — чистый функционал. На втором этаже — балкон, на крыше — застеклённая башенка. Всё, что мне понравилось в других особняках, было собрано здесь, и при этом — ничего лишнего. Мне подумалось, что, если бы Корсаков жил в двадцать первом веке, наверняка его стилем стал бы минимализм.

— У Алексея Дмитриевича самая знатная оранжерея в городе, — сказала Марфа Григорьевна, которая не могла не заметить, куда я смотрю.

— Оранжерея? — удивилась я.

Оранжерея в минимализм не вписывалась.

— Отсюда не видать, немного вперёд проедем — увидите. Там, сказывают, цветы разные растут и даже лимоны.

Да ну, фантастика какая-то, откуда лимоны в зимнем городе российской глубинки?

Но тут же вспомнился цитрусовый аромат, который я каждый раз явственно ощущала рядом с Корсаковым. Ещё списала это на парфюм. Может, и правда лимоны?

Кареты наконец-то разъехались, и наши сани тронулись с места.

И действительно, как только проехали особняк, между деревьями мелькнуло стеклянное строение — длинное, высотой до середины второго этажа, с частыми рамами. Сквозь мутноватое стекло угадывалась зелень — более светлая, чем хвоя елей. И на этом фоне нереально смотрелись размытые розовые и красные пятна. Цветы?

Ладно, проехали. Нечего мечтательно поглядывать на чужие дома. Сейчас на мой посмотрим: может, там тоже можно будет башенку надстроить. Только сначала на неё заработать надо.

— Немецкая улица, — сообщила Марфа на очередном Т-образном перекрёстке. — Здесь спокон веку немцы селились.

Ну, логично.

— И Карл Генрихович?

— И он.

— А аптека Краузе тоже где-то здесь?

— Нет, своротку на аптеку мы давеча проехали, она возле Хлебной площади. К Хлебной дороги со всех сторон подходят, там торговые ряды и ярмарки большие по праздникам. Масленица скоро, народ гулять будет.

Точно! Масленица. У Варвары Петровны тоже мелькало, что губернаторский бал именно на масленичной неделе. А потом пост начнётся, и развлечений в городе не будет. Скорее всего, и клиентов в «Светописи» станет меньше. Так что стоит поторопиться и освоить сухую технологию до масленичной ярмарки.

Мы миновали ещё несколько особняков.

— А это Московская. Здесь, как и на Большой Сергиевой, знатные люди проживают. На Московской, у Соборной площади, дом самого губернатора.

Я кивнула, пытаясь представить местную географию.

Получается, и Большая Торговая, и Московская, а значит, и Немецкая, что между ними, расходятся веером от Соборной площади и все спускаются к Волге.

Сани остановились.

— А вот и ваш дом.

Пока я глазела по сторонам, успела забыть, какой адрес Марфа назвала извозчику. «Большая Сергиева, дом сразу за Московской». Тогда это были просто слова, а теперь…

Неужели мой дом на пересечении двух самых богатых улиц города?

Оказалось, всё было несколько скромнее.

Двухэтажный каменный дом стоял у самой дороги, сразу за Московской. После череды роскошных особняков он казался бедным родственником — ни тебе сада, ни чугунных ворот. Но это если сравнивать с местной Рублёвкой. А с дядиным он был сопоставим. Такая же каменная коробка — без башенок, мезонинов и колонн. А вот балкончик, к моему удовольствию, был, пусть крошечный, но достаточного размера, чтобы разместить на нём маленький столик и стул. И значит, я смогу пить чай с видом на Волгу.

Я словно лишний глоток свежего воздуха сделала. Даже голова закружилась.

Надо выяснить, прилично ли будет незамужней девице съехать от дяди с тётей сразу же после совершеннолетия.

Марфа расплатилась с извозчиком и поднялась на невысокое крыльцо.

— Погоди, — окликнула её я. — Дай осмотреться.

Она послушно остановилась.

Я перешла через дорогу, осторожно ступая по скользким булыжникам, — в этом месте улица была уже узкой — и посмотрела вниз. Набережной не было. Московская, в отличие от Немецкой и улиц помельче, не заканчивалась на Большой Сергиевой, а спускалась к реке. Она и отсекала набережную от поросшего бурьяном косогора. Внизу была пристань: вмёрзшие в лёд деревянные причалы и большое строение, служившее, по всей видимости, речным вокзалом.

— Это пристань городская, — пояснила подошедшая Марфа. — Сюда чистые суда приходят с пассажирами. А летом местные господа любят прокатиться на лодках. У барж и торговых судов другая пристань, к ней наша Большая Торговая спускается.

— Не обратила внимания.

— Так там и обращать не на что. Весь склон складами застроен.

Я ещё раз окинула взглядом горизонт.

Хорошее всё-таки место. И дом, хотя и выглядит просто, скорее всего, выше ценится, чем дядин. Может, поэтому тётя и злится?

Хм… Домом тётя, насколько я понимаю, завладеть не смогла бы. И дом, и «Светопись» отошли бы Шубину, если бы её план удался. А это значит: должен у неё быть какой-то интерес в этой сделке.

Ладно, потом постараюсь разобраться. Да даже если и не узнаю, переживу. Не стоит тратить время на разборки. Главное, планы я ей сорвала.

Теперь только вперёд.

— Идёмте, Марфа Григорьевна, — решительно сказала я, чувствуя себя полководцем. — Нас ждут великие дела.

Марфа удивлённо покосилась на меня, но ничего не сказала.

Мы поднялись на крыльцо, и она потянула верёвку звонка. Внутри звякнуло, но никто не бросился в то же мгновение открывать дверь. В принципе, чего-то такого я и ожидала. Мы явились без предупреждения.

Выждав несколько секунд, Марфа потянула верёвку ещё раз.

С тем же результатом.

— Может, в лавку пошёл, — предположила няня. — За продуктами или ещё по какой надобности. Тут недалеко, за углом. Архип — надёжный человек, надолго дом без присмотра не оставит.

— Погоди.

Я прислушалась. Ошибиться было невозможно: где-то кололи дрова.

— А задний двор есть? Дом обойти можно?

— Есть. Вон там калитка.

Мы завернули за угол и уткнулись в деревянный забор, начинавшийся прямо от стены дома. Тут же была и калитка — крепкая на вид. Марфа просунула руку в щель между досками забора и сдвинула засов.

Да уж, безопасность на высшем уровне: заходите, гости дорогие, даже если хозяев нет.

За домом открылся небольшой двор, очищенный от снега. На небольшом расстоянии от здания — сарай, тут же под навесом поленница. И мужик с топором, который с хэканьем превращал брёвна в полешки. Первое, что бросилось в глаза, — вместо одной ноги ниже колена у него была деревяшка. Но с топором он при этом управлялся играючи.

— Архип, — окликнула Марфа.

Мужик обернулся. Замер на мгновение. Затем с маху воткнул топор в колоду и поклонился.

— Барышня, Катерина Павловна, да неужто вы?

Я смутилась.

— Здравствуй, Архип.

Неловко обращаться к человеку, который много старше на ты, но вылетело само, будто снова Катя подсказала.

— Вот пришла посмотреть, как тут дела в доме.

— А я уж и не чаял, что вы вернётесь. Варвара Петровна в начале зимы приходила с купцом, всё ему тут показывала. Я уж решил, что ваш дядя дом на продажу выставил.

У меня аж «в зобу дыханье спёрло» от тётиной наглости.

— Без моего ведома этот дом продать никто не посмеет, Архип, — твёрдо сказала я. — А я его продавать не собираюсь.

— Хорошо бы, а то купец так глянул на меня, что я понял: погонит со двора. А мне теперь куда?

— Семьи нет?

— Совсем никого. Родительский дом в деревне погорел, когда я ещё на Кавказе воевал. Если б Павел Александрович меня сюда не забрал за домом присматривать… Ох, да что это я разболтался. Вам всё это ведомо. Проходите, Катерина Павловна, в дом. Задняя дверь открыта. А я сейчас тут доколю немного. Дровишек надо подбросить. А так дом протоплен. Всё цело, как при вашем батюшке. Я и пыль старался вытирать, и полы мыть, хоть и нечасто. Одному сложно.

Ещё бы несложно ему было с одной ногой по полу ползать. Я уже видела, как моют полы в дядином доме. Швабра? Нет, не видели.

Мы с Марфой поднялись по ступенькам на заднее крыльцо. Я потянула за железную скобу, и мы оказались внутри.

Пришлось постоять немного, пока глаза привыкали к полумраку, затем мы прошли вперёд и оказались в прихожей.

Марфа поставила корзинку на стул и повела меня по коридору.

— Здесь кабинет Павла Александровича.

Я заглянула. Мебель под серыми чехлами, шторы плотно задёрнуты. Вдоль стен стеллажи с книгами. Книг было так много, что у меня дыхание перехватило. Теперь в мире, где нет интернета, я смогу больше читать. И библиотека, оставшаяся после Катиного отца, — настоящее сокровище. Появилось желание прикоснуться к книгам, но что-то смутило. У этих книг когда-то был хозяин. И его отсутствие неожиданно отозвалось горечью. Для сохранившейся во мне частички Кати увидеть отцовский кабинет было испытанием. Может, поэтому она здесь и не бывала весь этот год?

Я не стала нарушать покой. Аккуратно прикрыла дверь и пошла дальше.

— Здесь гостиная.

Я остановилась на пороге. Та же картина: чехлы, полумрак и тишина.

Дом застыл в ожидании хозяев. Нам с ним понадобится время, чтобы привыкнуть друг к другу.

Взгляд сам собой устремился к лестнице, ведущей на второй этаж. Меня прямо-таки тянуло наверх. Очень хотелось выйти на балкон — просто оглядеть окрестности.

Нет, не время. Сначала дело.

— Кухню мне покажи, нянюшка.

Кухня оказалась в конце коридора — просторная, с высоким потолком. Русская печь занимала добрую треть помещения. Рядом стол, полки с посудой вдоль стены, крючки для утвари. Большое окно выходило во двор.

С освещением надо что-то делать.

В этот момент в дверях появился Архип.

— Всё осмотрели, Катерина Павловна?

— Почти. — Я повернулась к нему. — Архип, завтра с утра печь понадобится. Протопишь пораньше?

Марфа посмотрела на меня вопросительно.

— Холодец будем варить. Поможешь?

— Дело нехитрое, — осторожно сказала она.

На меня уставились две пары глаз.

— Так, Марфа Григорьевна, и ты, Архип, я попытаюсь вкратце объяснить, чем мы будем тут заниматься.

Не вдаваясь в детали, я как могла рассказала, что прочитала во французских журналах о новом методе фотографии и что хочу попробовать именно тут. Метод этот сверхсекретный, и болтать о нём не следует.

К счастью, у обоих не возникло вопроса, как холодец может быть связан с таким мистическим делом, как фотография.

Марфа, как более подготовленная за дни общения со мной, лишь понимающе кивнула.

— Для этого вам и карлук понадобился, барышня?

— Не только. Что закупать будем, я по дороге тебе расскажу. А от тебя, Архип, только печь, плотные занавеси на окно, так, чтоб лучик не проник, и фонарь. Есть у нас тут простой масляный?

— Как не быть…

— А кусок красной ткани найдётся?

Архип неожиданно хитро усмехнулся.

— Не понадобится, Катерина Павловна.

Настала моя очередь смотреть на Архипа с удивлением.

— Вам ведь, барышня, нужен фонарь с красным стеклом для того же, чем Павел Александрович занимался? Так он у нас есть.

Померещилось?

— Фонарь с красным стеклом? — переспросила я, медленно выговаривая каждое слово.

— Так точно. — Архип достал из ящика кухонного шкафа связку ключей. — И не один, а целых два. Пойдёмте, Катерина Павловна, покажу.

Я вышла из кухни вслед за ним. Архип провёл меня по коридору первого этажа и остановился у двери напротив отцовского кабинета.

— Здесь, Катерина Павловна, в мастерской. — Архип перебрал ключи и вставил нужный в замочную скважину. Ключ повернулся с едва слышным щелчком. — Тут всё как было при Павле Александровиче. Он сюда никого не пускал, ну и я решил, что, кроме вас, никого нельзя.

До меня дошло.

— А пытались?

— Варвара Петровна спрашивала, что там. Сказал, что обычная комната с мебелью, а ключи незнамо где.

Архип открыл передо мной дверь. Марфа, видимо побоявшись узнать лишнее о хозяйских секретах, осталась в коридоре, а я вошла.

Мастерская.

Стеллажи и рабочий стол. Беглого взгляда было достаточно, чтобы понять, что фотография была для Павла Александровича не только бизнесом, но и хобби.

Здесь было всё то же, что и в «Светописи»: флаконы на полках, кассеты для стёкол, наверное, если поискать, и стёкла найдутся.

Два окна, выходящих во двор. Одно из них наглухо забито деревянным щитом, на втором — плотная штора, сейчас отдёрнутая.

А ведь я уже видела эту комнату, точнее, не я, а Катя. Всё было знакомо. Мне даже в какой-то момент показалось, что я вижу склонившегося над столом мужчину.

Катя точно бывала здесь, но нечасто, только когда нужно было поговорить с отцом. Само занятие фотографией казалось ей скучным взрослым делом.

Я же смотрела на эту комнату совсем другими глазами.

Архип терпеливо ждал.

А я, забыв, зачем сюда пришла, замерла на мгновение при виде деревянных ножек штатива, торчащих из-под чёрной ткани.

Такого везения просто не могло быть.

Я подошла и откинула холстину. Камера. Это была КАМЕРА! Я не заверещала от восторга только потому, что перехватило дыхание. Вот так и хлопаются в обморок, а потом во всём корсеты винят.

Камера, разумеется, была не из будущего — а как было бы хорошо, — такая же, как в «Светописи», только заметно компактнее той громоздкой конструкции, что стояла у Карла Генриховича. Похоже, отец приобрёл её гораздо позже и не пожалел средств на своё увлечение. Штатив тоже выглядел более лёгким. С этим уже можно и на улицу выходить, если… если у меня получится, если будет в этом смысл.

А главное — не придётся раньше времени посвящать в свои планы Карла Генриховича. Я всё смогу проверить здесь, на месте.

— Вы хотели посмотреть на фонари, Катерина Павловна. — Архип всё-таки не выдержал.

Видать, я надолго застыла перед камерой.

Я повернулась.

Архип снял с полки два одинаковых жестяных фонаря с ручками и поставил на стол.

Я взяла один фонарь, посмотрела на свет. Стекло насыщенного красного цвета. Вот так сюрприз!

— Привезли от стекольщика в середине марта, — принялся разъяснять Архип. — Павел Александрович уже лежал. Говорил, один — для «Светописи». Я хотел отнести, да он преставился. Я и побоялся самовольничать. Ждал, когда вы придёте и распорядитесь.

Я ощутила горечь.

Архип ждал почти год. А Катя так и не пришла. Тяжело было видеть опустевший дом? Не желала разбираться с доставшимся наследством?

Эх, Катя, Катя, а в итоге чуть всё отцовское дело не сгубила. И сама… В глазах защипало.

— Можно было отнести один, — сдавленно произнесла я. — Против воли отца спорить бы не стала.

Я медленно вдохнула и так же медленно выдохнула. Хватит страдать. Всё уже случилось. И лучшее, что я могу теперь сделать, — это сохранить дело Вересаевых.

На лице Архипа после моих слов появилось виноватое выражение. Я поспешила его успокоить:

— Но в общем-то ты правильно поступил. А фонарь я сама отвезу. Карл Генрихович будет рад.

Однако сначала надо было проверить.

— Задёрни штору и зажги оба фонаря, Архип.

Он без лишних слов достал спички. Через минуту оба фонаря горели, комната окрасилась в мягкий тёмно-красный цвет. Я осмотрела каждый фонарь со всех сторон, проверила, нет ли где скола или трещины. Всё было идеально.

— Хорошо. Упакуй, пожалуйста, один так, чтобы в дороге не побился.

Архип кивнул, отдёрнул штору и погасил оба фонаря.

Я направилась к выходу, но Архип снова меня удивил:

— А вот здесь. — Он указал на сложенные в углу вещи. — Палатка складная чёрная. Столик удобный. Павел Александрович говорил, что хочет попробовать на природе снимки делать. И тележка в хозяйстве для этого есть. Только не успел он. Как раз к лету готовился.

Я посмотрела на аккуратно свёрнутую палатку, на столик с потёртой столешницей.

Надеюсь, это оборудование мне не понадобится, разве что…

Нет, точно не понадобится. Будет у меня сухой желатин. Даже думать не смей о провале. Мысль — она материальна.

Я ещё ненадолго задержалась.

— А реактивы остались?

— Немного. Вот здесь. — Архип показал на нижнюю полку стеллажа.

Там стояли флаконы с наклеенными на них бумажками, и там же большая бутыль с прозрачной жидкостью.

— А это?

— Спирт, — ответил Архип.

Спирт? Полная бутыль спирта? И в доме целый год жил мужик? И не прикоснулся? Кто сказал, что русский народ — сплошь пьянчуги?

Хвалить Архипа вслух я не стала. Он считает это нормой, и правильно.

Я более внимательно осмотрела полки. Кассеты тут оказались в том же количестве, что и у Карла Генриховича — по две каждого размера. На той же полке стояли три коробки. Можно было не сомневаться, что там внутри стёкла. Я и не сомневалась. Заглянула только затем, чтобы определить, насколько я богата. Около десятка стёкол — в каждой: четвертные, половинные, целые. Стёкла были аккуратно проложены слоями упаковочной бумаги.

Ну что ж. Корректировать заказ, сделанный Карлу Генриховичу, я не буду. Чем больше, тем лучше. И это просто замечательно, что у меня под руками есть всё необходимое на первое время.

Я вышла из мастерской, чувствуя себя баснословно богатой.

Руки зудели: хотелось приступить немедленно. Если бы не договор и не обед с Корсаковым, я бы так и сделала. Но, хоть я и не все помещения осмотрела, стало понятно, что подходящих для организации студии не было. Мне бы оранжерею, как у Корсакова. Там бы на фоне живой растительности столько можно снимков сделать.

Я вздохнула.

Оранжереи у меня не было. А значит, помещение в доме Шубина уступать первого марта нельзя. Так что придётся поспешить и с поиском нового помещения, и с технологиями, чтобы в случае чего иметь конкурентное преимущество.

Марфа так и стояла в коридоре под дверью мастерской.

— Мы ещё успеваем к началу обеда, нянюшка? — спросила я.

— Успеваем, ещё и время переодеться остаётся, но только если прямо сейчас отправимся.

— Хорошо.

Я взяла из её рук корзинку и вернулась на кухню в сопровождении Архипа. Вытащила флаконы с реагентами и поставила на кухонный стол.

— Пусть здесь пока будут, в мастерскую не уноси. Завтра понадобятся.

Затем достала тарелку, велела Архипу её помыть и открыла коробку с пирожными. Выложила одно.

— Это тебе, Архип.

— Как можно, Катерина Павловна?

Вот ведь и этот заладил.

— Можно, раз я угощаю. Или брезгуешь?

— Да что вы такое говорите?

— Вот и ешь тогда, да батюшку поминай добрым словом.

— Это я завсегда поминаю, каждый божий день в утренней молитве.

Я закрыла коробку. Четвёртое пирожное я всё-таки должна довезти до Сони.

Пока Марфа помогала мне надеть шубу, Архип успел завернуть фонарь в старую мягкую шаль. Вроде и не ехать мне сегодня в «Светопись», но так хотелось пораньше обрадовать Карла Генриховича. Завтра тоже дорога в «Светопись» не лежит. Стоит сделать крюк.

Мы вышли на крыльцо. Я невольно подняла взгляд на балкон — так и не нашла времени подняться на второй этаж. Я усмехнулась. Балкон никуда не денется. А вот то, что я нашла сегодня в мастерской, — это куда важнее.

— Сильно дольше будет, если мы по Московской до Соборной доедем, а там на нашу свернём и в «Светопись» на пару секунд заглянем? Я только фонарь передам.

— Ненамного дольше, — ответила Марфа и махнула рукой, подзывая извозчика.

— А заодно, пока едем, скоординируем наши действия на завтрашнее утро.