Глава 25

И куда же делось праведное возмущение, минуту назад горевшее в дядиных глазах? Теперь там поселилась растерянность.

— Э-э-э… Катя? — Дядя посмотрел на меня в надежде на поддержку.

Я вздохнула.

— В тех документах, что вы мне передали, дядюшка, — терпеливо сказала я, — их не было. Возможно, есть ещё какие-то бумаги?

Дмитрий Александрович суетливо переложил на столе стопку листов, затем спохватился.

— Сейчас посмотрю. Есть ещё папочка с разными денежными бумагами.

Он вскочил и направился к полкам. Я проследила за ним и неожиданно столкнулась взглядом с Корсаковым. Предводитель смотрел на меня изучающе. Я смутилась и уставилась на стопку бумаг, лежащую на столе. И от этого смутилась ещё больше. Мужчины в таких вопросах далеко не идиоты. Когда девушка спешно отводит глаза, этим она как раз и выдаёт свой интерес. А у меня и интереса-то нет. Это просто Катины рефлексы сработали.

Да что ж такое, краснею, как малолетняя влюблённая пигалица, а ведь взрослая женщина… была. Гормоны гормонами, но должна же в голове хоть какая-то начинка остаться. Вот теперь сиди с пунцовыми щеками и разглядывай царапину на столе. И кто после этого всерьёз воспримет твои слова?

К счастью, в этот момент Тимофей и Глаша принесли на двух подносах чай, кофий и всё, что к этому положено: нарезанный аккуратными кусками открытый яблочный пирог, розетки с разными видами варенья, фарфоровые креманки с порционным суфле. Выглядело суфле не хуже, чем в кондитерской Штольца, даже ягодки клюквы и листики мяты прилагались. Подозреваю, что для Варвары Петровны желание гостя удалиться в кабинет было сродни удару под дых. Мало того что её самолюбие не получит заслуженной похвалы за роскошный десерт, да к тому же это было время, отобранное у Сони. Я даже ощутила лёгкий укол вины — не настолько, впрочем, серьёзный, чтобы посчитать тётушкины планы важнее собственных.

Тимофей расставил принесённое угощение на столике рядом с рабочим столом, разлил чай из большого пузатого чайника по чашкам и удалился.

Корсаков отвлёкся от меня, давая возможность перевести дыхание, взял чашку с чаем, вдохнул аромат, кивнул одобрительно и, отпив глоток, поставил обратно.

К этому моменту дядя уже нашёл нужную папку и вместе с ней вернулся к столу.

Некоторое время он перекладывал бумаги подрагивающими руками, а затем восторженно воскликнул:

— Так вот же они! Вот за выполненные работы. — Дядя замер, вчитываясь, а затем выдохнул потрясённо: — Двести пятьдесят рублей.

Половина его годового заработка, машинально отметила я. Ничего себе… Она что, из золота? Не-е-ет, оставлять беседку Шубину? Ни за что!

Корсаков кашлянул, и я вспомнила чугунную ограду вокруг его особняка. Интересно, тоже каслинское?

— А это перевозка, — пробормотал дядя, поднося к глазам другую бумагу. — Павел мне тогда сказал, что полтора месяца везли. Обозом до Камы, потом баржей по Волге. Везли в разобранном виде. Говорил же ему, что это блажь. Одна только перевозка обошлась в шестьдесят рублей.

Дядя передал бумаги Корсакову. Тот некоторое время их изучал.

— Это не блажь, Дмитрий Александрович. — Он помолчал. — Чугунная беседка каслинского литья — это целое состояние. И её стоимость не ограничивается производством и доставкой. Судя по приложенному чертежу, Павел Александрович нанимал архитектора. А это тоже недёшево. Шубин прекрасно понимает, что делает.

Возникла пауза.

Никто не повторил мои слова о том, что «для купца главное — выгода», но мне показалось, что в голове дяди скрежещут шестерёнки и проговаривают именно эту фразу.

— Были у Павла какие-то идеи: на улице съёмки проводить, — наконец, выдавил дядя. — Должно быть, и беседка для того же. Он собирался и растения вокруг неё посадить для красоты.

— Уже посажены. — Я потянула к себе договор, перевернула лист и ткнула пальцем в абзац, где перечислялись насаждения. — Яблоня, сирень и чубушник. Всё это на заднем дворе «Светописи».

И как это я ни разу во двор не выглянула?

— «… подлежат возмещению арендодателем по рыночной стоимости, ежели арендатор не пожелает воспользоваться правом на вывоз и перенос означенного имущества на иное место; буде же арендатор изъявит таковое желание, арендодатель обязан предоставить ему для сего надлежащий срок, не менее одного месяца со дня уведомления о расторжении договора», — прочитал вслух Корсаков и протянул мне чертёж.

Даже на картинке беседка производила грандиозное впечатление. Размер по изображению представить я была не в состоянии, но по внешнему виду она напоминала ажурные сооружения с фонариками на Плотинке в центре Екатеринбурга — одно из мест, где любили фотографироваться туристы в моём времени.

— Не вижу тут сложностей, — продолжил предводитель команчей. — Городского голову, Екатерина Павловна, я ещё не видел, но время у вас есть. И право на изъятие своей собственности тоже есть.

— Хорошо, — выдохнул дядя с облегчением, углядев свет в конце тоннеля. — Завтра же поутру отправлюсь с визитом к Фёдору Степановичу прояснить все моменты.

Дядя принялся складывать все нужные бумаги — договор и документы на беседку — в одну папку.

Корсаков поднялся, так и не притронувшись к чаю.

— И нам надо ещё договоры по закупкам продлить, — поспешила напомнить я. Всё-таки при предводителе дядя воспринимал информацию лучше. — Договор с Краузе заканчивается в воскресенье, а с купцом Прохоровым на коллодий — сегодня. Помните, дядюшка, я вам в среду напоминала?

На этот раз я для разнообразия заговорила настолько сладким голосом, что у самой челюсти свело.

— Конечно, помню. — Дядя часто-часто закивал, напомнив мне автомобильных собачек, хотя я успела заметить, как он на мгновение наморщил лоб, видимо вспоминая, а точно ли он мне что-то обещал. — Непременно съезжу. Не думаю, что Прохоров разорвёт соглашение, если к нему прямо завтра не приеду. В понедельник к обоим загляну.

Дмитрий Александрович посмотрел на Корсакова в поисках одобрения. Тот кивнул.

— Засим позвольте откланяться, в половине седьмого моя карета будет у вашего крыльца.

— Алексей Дмитриевич, а как же чай?

— В другой раз непременно. Екатерина Павловна?

Предводитель команчей отвесил мне неглубокий поклон. Дядя немедленно подскочил и побежал провожать дорогого гостя, а я, выждав несколько минут для верности, чтобы Корсаков не подумал, что я кручусь вокруг него, направилась к себе. Мимо прихожей я прошла в тот момент, когда за предводителем закрылась входная дверь.

Дядя достал из кармана платок и вытер лоб, хотя в прихожей жарко не было. Рядом выдохнула Варвара Петровна. Оба синхронно повернулись ко мне.

— Два часа до выезда, Катя, — сказал Дмитрий Александрович, и в его голосе сквозила усталость.

Сладкая улыбка сползла с лица тётушки, как кожа со змеи. Взгляд стал острым и многозначительным.

Да-да, я помню — ногу подвернуть…

Я присела в реверансе с самым что ни на есть покорным выражением лица. Пусть сами решают, с кем из них я сейчас согласилась.

В дверях я разминулась с выходящей из моей комнаты Глашей. В руках у девушки был утюг с деревянной ручкой, от которого несло жаром. Глаша пыталась держать его подальше от себя на вытянутой руке, и, судя по тому, что на тоненьком запястье от усилий проступили жилы, утюг явно был чугунным.

— Простите, барышня, — почему-то шёпотом произнесла она и, обогнув меня, скрылась в Сониной комнате.

Я же вошла к себе.

— Почему Глаша с утюгом бегает? — спросила я Марфу и замолчала, глядя на платье, разложенное на кровати. Светло-зелёная ткань, похожая на шёлк, в свете свечей отливала перламутром. — Какая прелесть!

— Ваша матушка для себя его шила, — со вздохом сказала Марфа. — Потом отложила на год, когда вашего братика понесла. Да не сложилось. А стать у вас одинаковая с Елизаветой Николаевной. Павел Александрович в прошлом году распорядился, чтобы платье по новой моде для вас переделали.

Я отметила про себя и «ваша матушка», и «вашего братика». Сердце защемило. Граница между мной и Катей в душе Марфы постепенно размывалась.

Я сглотнула комок в горле и поспешила перенести разговор на нейтральное поле.

— А что за ткань?

— Тафта, — ответила Марфа.

— Я в первый момент подумала, что шёлк.

— Так и есть — шёлковая тафта. Чистый шёлк — он мягче, а тафта — это те же нити, но по-особому плетёные. Жёстче, но зато форму лучше держит. И отблеск от такой ткани другой — чистый перламутр.

Это я и сама видела. Поднимаясь наверх, я думала о том, что забыла попросить Марфу подобрать платье достойное появления в театре, но при этом скромное. Теперь же, увидев эту красоту, я поняла, что отказаться от неё не смогу. Я подошла к кровати и провела ладонью по лифу, украшенному кружевом в тон к платью. Потрогала ткань подола. Действительно, не совсем шёлк — плотнее.

— Мнётся меньше?

— Меньше. И складки при этом будут крупные, не мелкие заломы, как на шёлке. И теплее. Для зимы надёжнее.

— Спасибо, Марфа, очень красивое платье. Варвара Петровна его ещё не видела?

— Она велела Поле утюг принести, чтобы платье Соне подготовить, Глаша с Полей договорилась и сперва ваше погладили. Тем более что у Сони обычный шёлк, ей такой горячий утюг ни к чему.

Я фыркнула, поняв, что Марфа провернула операцию так, чтобы тётушка преждевременно не обрадовалась.

— С тобой, нянюшка, в разведку можно ходить.

Марфа посмотрела на меня с недоумением, и я со вздохом пояснила:

— Не обращай внимания. Это поговорка такая, означает, что человеку можно доверять во всём.

Марфа ответила улыбкой. Мы с ней всё лучше понимали друг друга. И от этого на душе становилось теплее.

Платье село на мою фигуру идеально. Я не удержалась и покрутилась вокруг своей оси, наслаждаясь приятным шорохом ткани. Увидеть себя в зеркале по-прежнему было проблемой, но я отлично понимала, что, даже если бы была такая возможность, оценить свой вид я могла бы только с позиций двадцать первого века. Марфа в этом разбиралась лучше. Главное, что я отметила, — вырез был неглубокий и плечи прикрыты. Именно то, что надо. Скромность и незаметность — наше всё.

Дверь распахнулась, и в комнату стремительно влетела Соня.

— Катя, это правда… Ой! Так ты идёшь в театр?

— Иду, конечно.

Соня подпрыгнула на месте и хлопнула в ладоши.

— Как хорошо! А то маменька сказала, что ты ногу подвернула и она за врачом послала.

— Врач отменяется, я всего лишь споткнулась.

— Это так на неё похоже. Мне стоит чихнуть, она тоже за врачом посылает.

— Да, она очень заботливая, — согласилась я, стараясь произнести это без иронии.

Ну не могла же я прямо сказать Соне, что её мама врёт как дышит. Причём врёт она, а берегу нежную Сонину душу от потрясений я.

Моя кузина тем временем уже забыла о ноге и переключилась, как и положено девочке, на платьишко.

— Оно чудесное! — воскликнула кузина, обходя меня по кругу. — Я его ещё не видела на тебе.

— Это мамино, его перешили в прошлом году. Повода не было надеть. Я твоё голубое тоже не видела. Ты выглядишь великолепно, Соня.

Я говорила искренне. Голубой шёлк струился, как вода, обрисовывая изящные Сонины формы. Теперь я видела разницу между тканями. Соня покружилась на месте, и шёлк зашелестел. Вырез её платья был глубже моего, но всё ещё на грани приличия. Варвара Петровна действительно понимала, как показать товар лицом и при этом не умалить чести. Открытая шея придавала Соне трогательный и беззащитный вид. Не заметить её девичью красоту было невозможно. Соня была похожа на акварельный набросок — прозрачная, нежная, вся в полутонах.

Рядом с ней я, наверное, выглядела как законченный карандашный рисунок — чётко и просто.

Ну и ладно. Разве я не к этому стремилась?

Тема моей ноги всплыла снова, когда мы с Соней вместе, держась за руки, спустились вниз. Если лицо Варвары Петровны при виде меня превратилось в застывшую маску, то на дядином появилось выражение искреннего беспокойства.

— Катенька, как твоя нога? Варвара Петровна сказала, что ты с трудом ходишь. Она послала за Григорием Ивановичем.

— Тётушка чрезмерно обо мне беспокоится, я всего лишь споткнулась и ойкнула. Нога уже совсем не болит. Не хочу из-за такой мелочи пропускать представление.

— Тогда нужно срочно послать кого-то, чтобы отменить визит Григория Ивановича, — сообразил дядя. — Тимофей!

— Я сама распоряжусь, — остановила его Варвара Петровна и процедила, глядя на меня: — Смотри, Катя, переходишь сегодня, как бы завтра хуже не стало.

Это угроза или попытка вывернуться из неприглядной ситуации, в которую тётя сама себя и загнала? Ну так не надо спешить с заявлениями следующий раз: то я на обед не приду, то в театр не поеду.

Тимофей, следивший за происходящим на улице, оторвался от окошка.

— Карета подъехала, — предупредил он.

И мы потянулись к выходу.

На улице уже стемнело и похолодало. Мороз забрался мне под шубку, показав разницу между плотной шерстью и тафтой.

Корсаков ждал у кареты. Первой по ступенькам кареты поднялась Варвара Петровна, опираясь на руку дяди, затем сам дядя. Предводитель предложил руку Соне и помог подняться ей, а затем подал руку мне.

— Прошу вас.

Я не собиралась всерьёз опираться на него, решила, что достаточно будет коснуться предплечья чисто из вежливости, а подняться по ступеням я и сама смогу: не беспомощная. Но моя кисть неожиданно оказалась в руке предводителя. Мы оба были в перчатках, и я просто не могла через два слоя кожи почувствовать тепло его руки. Я почувствовала. Или показалось.

А ещё мне показалось, что, прежде чем отпустить мою руку, Корсаков легко сжал мои пальцы.

Я шагнула внутрь кареты, чувствуя, как пылают щёки, и порадовалась, что фонари, прикреплённые рядом с дверцей, освещают прежде всего ступени, а внутрь падает только рассеянный свет, который помогает не споткнуться, но скрывает всё остальное.

— Садись, Катя. — Рука Варвары Петровны цепко перехватила мой локоть, без лишних церемоний потянула меня в дальний угол и едва ли не силой усадила рядом с собой.

Плюхнувшись на скамью, я задницей нащупала меховое полотно, вытащила его из-под себя и набросила на колени. К моему удивлению, скамья оказалась тёплой. Откуда-то снизу шёл подогретый воздух. М-да, граф — он и есть граф.

Устроившись, я оглядела диспозицию и с трудом сдержала смех. Тётушка всё продумала и приняла меры.

Дядя занимал место у двери на одной скамье с нами. Соня оказалась одна на скамье напротив нас.

Умно.

Для Корсакова вариантов не осталось, кроме как сесть рядом с Соней.

Ан нет, не всё тётушка учла. Когда широкоплечая фигура предводителя перекрыла собой проём, Соня с лёгкостью птички перепорхнула с середины в угол напротив меня. Алексей Дмитриевич сел у выхода, оставив место между собой и Соней свободным.

Я почувствовала, как тётушка напряглась и, кажется, даже услышала, как она скрежетнула зубами. Но менять что-либо было уже поздно — дверца захлопнулась, и карета тронулась с места.

Я не очень хорошая девочка. И, хотя предводитель был мне безразличен, я испытала чувство злорадства от тётиной промашки. Ну не умею я любить людей, которые ненавидят меня.

Злорадство, конечно, некрасивое чувство, но до чего приятное!

А ещё по сосудам пузырьками шампанского распространялась эйфория. Я предвкушала предстоящий спектакль. Театр — это что-то из моего времени. Может, глядя на сцену, я на пару часов вернусь домой?

Или…

А что, если в конце представления я очнусь и обнаружу себя в театре двадцать первого века? И пойму, что это был сон. Всё — сон. Возможно, в таких общих местах пространство и время могут пересечься, как в историях о параллельных мирах. Что-то подобное было у Крапивина в его цикле о гранях Великого Кристалла.

Карету качнуло на повороте. Я вынырнула из своих фантазий и снова ощутила всю реальность этого мира.

Внутри царил полумрак. Снаружи покачивались фонари, бросая в окошки полоски света. Я смотрела на заснеженную улицу, провожая взглядом уползающие назад двухэтажные дома. Рядом со «Светописью» горел уличный фонарь. Окна, разумеется, были тёмными.

Я с грустью подумала, что до «электрификации всей страны» ещё далековато. Хотя если в этой реальности всё опять пойдёт через кровь, то ну её, эту скоростную электрификацию. Я за эволюцию.

Карета миновала Соборную площадь, губернаторский дом и через несколько минут въехала на ярко освещённую фонарями площадь перед театром.

Корсаков и дядя вышли первыми. Следом Варвара Петровна, опираясь на руку мужа. Корсаков подал руку Соне — та выпорхнула легко, как всегда, и тут же завертела головой по сторонам.

Корсаков обернулся и протянул руку мне.

Я шагнула на подножку и на секунду замерла. Площадь была запружена народом. Кареты подъезжали одна за другой, лакеи распахивали дверцы, дамы в мехах выплывали на свет. Всё это накрыло меня волной: яркие фонари, смех, белый пар от дыхания, тёмное небо над куполом театра. Что-то сжалось в груди от восторга.

Мои грустные мысли растворились в этой кутерьме мгновенно, как сахар в кипятке.

Засмотревшись, я сделала неосторожный шаг, и нога поехала по обледенелой ступеньке. Сердце мгновенно подпрыгнуло к горлу. Сейчас ка-а-ак грохнусь при всём честном народе!

Мой локоть оказался в железной хватке, и равновесие мгновенно восстановилось. Я оперлась на предводителя чуть сильнее, чем требовали приличия, выровнялась и, ступив на мостовую, тут же отдёрнула руку.

— Merci*, — вырвалось у меня так естественно, что я даже не сразу сообразила, на каком языке говорю.

Уголки губ Алексея Дмитриевича приподнялись в вежливой улыбке.

— À votre service**.

И это я восприняла как должно.

Хм… а я ведь учила английский.

Корсаков сделал лёгкий жест рукой в сторону входа.

— Прошу.

Варвара Петровна немедленно взяла ситуацию в свои руки.

— Катя. Соня.

Она проследила, чтобы я заняла место по левую руку от неё, а Соня — по правую. Мне показалось, что за мной она наблюдает более внимательно, чем за родной дочерью. В чём дело, я поняла, когда через несколько шагов услышала её негромкое шипение:

— И не вздумай поскользнуться. Никто тебя ловить не будет. Думаешь, я не заметила твоей хитрости на ступеньках кареты?

Я стиснула зубы. Оправдываться? А смысл?

Корсаков и дядя следовали позади нас, но в многоголосом шуме едва ли они слышали заботливое замечание тётушки.

Швейцар в тёмно-синей ливрее поклонился высокому господину с дамой, входившим перед нами, затем придержал дверь для нас.

В вестибюле меня встретил такой плотный запах духов, что мне стоило труда, чтобы не расчихаться. Но звуки музыки, доносящиеся из фойе, вернули мне хорошее настроение, чуть подпорченное несколько минут назад наездом тёти.

Навстречу шагнул служитель, почтительно поклонился и обратился к вышедшему вперёд Корсакову:

— Алексей Дмитриевич, добро пожаловать. Ваши гости?

— Да, Филипп, — кивнул Корсаков.

Служитель сделал знак, и два шустрых молодых человека избавили нас от шуб. Я посмотрела им вслед. Интересно, а как они потом разберутся, что кому выдавать. Хотя вопрос риторический. Если они обращаются к предводителю по имени-отчеству, то наверняка у него тут и в гардеробной свои крючочки для одежды выделены.

— Прикажи проводить в мою ложу, Филипп, — велел Корсаков и добавил, обращаясь к дяде: — Дмитрий Александрович, проходите и располагайтесь. — Лёгкий поклон в нашу сторону. — Простите, я вас ненадолго покину.

Несколько быстрых шагов, и предводитель растворился в толпе. Это бегство? Я с трудом удержалась от улыбки.

Служитель тем временем подозвал мужчину средних лет в ливрее и негромко распорядился:

— Проводи господ в третью ложу.

Тот поклонился и жестом пригласил следовать за ним.

Я сделала шаг и в следующий миг застыла перед большим зеркалом.

Э… Это точно я?

До настоящего момента я себя видела всего один раз в полный рост и не в таком парадном варианте.

Да у меня вообще не было возможности привыкнуть к новой внешности.

Из зеркала на меня смотрела прекрасная незнакомка. В зелёных глазах вспыхивали искорки. Волосы, которые прежде казались мне тёмными с медным отливом, при этом освещении пылали, как огонь. Высокая, с прямой спиной — спасибо корсету. Высоко поднятая грудь — спасибо ему же. Светло-зелёное платье в ярком свете многочисленных свечей переливалось перламутром и выглядело живее, чем в полумраке спальни.

Обалдеть.

— Катя, Соня. — Резкий голос Варвары Петровны разрушил очарование момента.

На этот раз её недовольный голос меня не тронул. Я улыбнулась нашим с Соней отражениям, и Сонино отражение улыбнулось мне в ответ.

А с чего я взяла, что только моя кузина молодая и свежая? Не видя себя в зеркале, я ориентировалась на свою тридцатипятилетнюю душу, а на самом деле вон оно как…

Соня, лучше знакомая со своим внешним видом, потянула меня за руку, и мы двинулись за служителем, поджидавшим нас у входа в фойе.

— Здесь так чудесно, — защебетала Соня.

— Очень, — начала я и осеклась, увидев знакомое лицо, нет — два знакомых лица.

* Merci (фр.) — Спасибо.

** À votre service (фр.) — К вашим услугам.