Глава 24 · Обед

Пока Тимофей обходил стол, ставя перед каждым, начиная с Корсакова, тарелку с супом, дядя вернулся к разговору, начатому, видимо, ещё до нашего с Соней появления.

— Алексей Дмитриевич, благодарю за приглашение.

— Приглашение? — Варвара Петровна оживилась.

— Алексей Дмитриевич приехал по делу, а заодно привёз приглашение от губернатора на традиционный масленичный бал, — пояснил Дмитрий Александрович. — Позже покажу.

— Я только что от Андрея Кирилловича, — подтвердил Корсаков. — Там в самом разгаре подготовка. Поскольку я к вам ехал, прихватил приглашение.

Соня вспыхнула, её глаза засияли от восторга.

— Ах, я так мечтала об этом бале! — не удержалась она. — Это же первый бал именно у губернатора… — Соня осеклась и смущённо потупилась.

А я просто улыбнулась её детской непосредственности. И не только я.

Варвара Петровна расцвела улыбкой.

— Благодарствуйте, Алексей Дмитриевич, что побеспокоились, это большая честь для нашей семьи. В прошлом году Сонюшка была в пансионе в это время. Губернаторский бал, действительно, самый важный, какой только может быть в Светлоярске. — Тётя всплеснула руками. — Только до него осталось всего две недели, успеем ли мы сшить Сонюшке новое платье?

— К сожалению, не было вообще уверенности, состоится ли бал в этом году, — развёл руками Корсаков. — Потому и приглашения только начали рассылать.

— Вы хотите сказать, что теперь Анне Викторовне стало лучше? — Тётушка всплеснула руками.

— Не просто лучше, — сдержанно улыбнулся Корсаков. — Анна Викторовна сама взялась за организацию бала, и очень активно.

Варвара Петровна перекрестилась.

— Слава Богу! Очень уж за неё переживали. Какая воля у этой женщины!

А у меня перехватило дыхание. Видимо, информация Марфы устарела, и молодая губернаторша всё-таки выздоровела. Вот только как женщина, только что потерявшая ребёнка, может заниматься организацией бала? Это похоже на героизм. Или в этом времени иначе нельзя?

Но Варвара Петровна уже переключилась на более важную тему.

— Ты не волнуйся, Сонюшка, завтра же утром заеду к мадам Вернье, выясню, когда она сможет тебя обмерить для нового платья. — Тётя перевела взгляд на меня и спохватилась. — И Катеньку, конечно, тоже.

Я с трудом удержалась от усмешки. Надо же, вспомнила-таки, что деньги на моё платье у неё.

На миг я встретилась взглядом с предводителем и увидела, как его левая бровь чуть приподнялась. Это было почти незаметно. Интересно, это он на тётину заминку так отреагировал?

В следующий момент Тимофей поставил передо мной тарелку с ухой — по местному этикету я оказалась последней.

Рыбно-укропный аромат тут же вытеснил из моей головы все остальные мысли. Я почувствовала волчий голод. Утреннее пирожное уже давно усвоилось организмом, а после него не было ничего, кроме чашки чая. Желудок скрутило узлом уже от одного запаха.

Бульон был прозрачный, чуть золотистый, с лёгким медовым оттенком. На дне — кусок рыбы, белый, почти перламутровый. Огоньками алели несколько тонких колечек моркови. Край тарелки украшала веточка укропа.

Столовая ложка была одна — сложно ошибиться. Всё же я на всякий случай сначала исподтишка посмотрела, что делают остальные, и только потом сама принялась за еду. Уха оказалась волшебной. Что за рыба, я определить не смогла, но она оказалась очень нежной и без единой косточки. Такого я ещё не пробовала. К визиту дорогого гостя Варвара Петровна составила особое меню.

— Отменная уха, — похвалил Корсаков.

— Стерлядь свежая, из садка, не с ледника, — гордо заявила тётя. — Ещё сегодня утром хвостом била.

— Это чувствуется. И повар у вас хорош.

Варвара Петровна чуть смутилась. А я не сразу, но сообразила. Корсаков говорил о поваре в мужском роде, а, насколько я поняла, на кухне у Вересаевых всем заправляла Аксинья Тихоновна. Вероятно, возможность оплачивать повара-мужчину тоже была предметом гордости. И тут шовинизм. Как будто так важно, кто приготовил, если всё так вкусно.

Пока Тимофей убирал опустевшие тарелки, дядя и Корсаков переключились на чисто мужские темы.

— С нетерпением жду гонки на тройках! — Дмитрий Александрович потёр ладони, обращаясь к Корсакову. — Какой азарт кипел в прошлом году! Помните?

— Как же не помнить! — На сдержанном лице Корсакова впервые появились живые эмоции. — Дистанция по зимнему треку была непростая, да и метель накануне усложнила задачу. Но дух соперничества это только подогрело.

— Да, интрига держалась до последней секунды! — подхватил Дмитрий Александрович. — Но должен признаться, ваши орловские рысаки тогда превзошли все ожидания. Какая стать, какая мощь! Заслуженная победа, Алексей Дмитриевич.

— Да, орловцы не подвели, — признал Корсаков и отвлёкся на появившегося рядом с ним Тимофея.

На огромном блюде лежала запечённая рыбина, разрезанная на порции. Корсаков кивнул, и Тимофей щипцами — подозреваю, что серебряными, — положил изрядный кусок из середины на чистую тарелку, затем перешёл к дяде. Тот указал на кусок поменьше и, пока Тимофей накладывал ему, вернулся к обсуждению прошлогодних скачек:

— А уж как потом оправдывался Михаил Андреевич. Ему только-только доставили лошадей заграничных кровей. Всё твердил, будто возница виноват: слишком поздно пустил пристяжных вскачь.

— Судак, барышня? — негромко произнёс Тимофей, дойдя до меня.

— Мне хвостик, — попросила я.

— Стрельникову всегда что-то мешает, — ответил дяде Корсаков.

Я кашлянула, чтобы скрыть смешок, вспомнив про «плохого танцора».

— На деле же его нежным европейским кобылкам наш февральский наст оказался непривычен, и коренной у него слишком молод. Орловцы — наши, им выносливости не занимать.

— В этом году ту же тройку выставите? — полюбопытствовал дядя.

— Это пока сюрприз, — усмехнулся Корсаков.

Мужчины продолжили обсуждать лошадей, а я занялась судаком. С вилкой и ножом я определилась, подглядев за Соней, и порадовалась, что выбрала хвостик, — не пришлось мучиться с костями.

Какая глупость так рассаживать людей. Пока дядя с Корсаковым обсуждали рысь и галоп, коренного и пристяжных, Варвара Петровна и Соня откровенно скучали, не смея мешать беседе.

О дамах первым вспомнил Корсаков и, что неожиданно, затронул интересующую меня тему.

— В нашем театре сейчас дают «Севильского цирюльника» Россини, труппа приезжая. Помнится, Павел Александрович ни одной премьеры не пропускал. — При этих словах предводитель посмотрел на меня.

Я едва не подавилась судаком, но справилась.

— Да, я видела афишу. Но «Севильский цирюльник» сегодня последний день, — с сожалением сказала я. — Завтра премьера «Женитьба Фигаро» Моцарта.

— У меня в театре своя ложа. Не желаете всей семьёй послушать оперу?

— Да, — вырвалось у меня, хотя вопрос, по всей видимости, был адресован старшему поколению.

Сообразив, что это может выглядеть как интерес к самому Корсакову, я постаралась исправить ситуацию:

— Я как раз сегодня хотела спросить у вас, дядюшка, нельзя ли нам с Соней в сопровождении Марфы Григорьевны сходить в театр.

— Не думаю, что это хорошая мысль. — Варвара Петровна поджала губы. — Марфе твоей место на галёрке, а вам с Соней появиться в партере без сопровождения — это стать темой для пересудов.

— Это же театр, — раздражённо сказала я. — Не понимаю, как в посещении театра можно увидеть что-то для пересудов.

— Простите, Алексей Дмитриевич. — Варвара Петровна обратилась к Корсакову извиняющимся тоном, бросив перед этим недовольный взгляд на меня. — Мы с удовольствием примем ваше приглашение. Сонюшка за годы пансиона ни разу не была в театре.

Ого! А как же «театр — это баловство»? Непременно спрошу у Сони, сколько раз она до пансиона побывала в театре. Но Соня опередила все мои будущие вопросы.

— Не была, — простодушно подтвердила она. — Я в театре была всего один раз, когда меня позвали Катя и её папенька. Это было так здорово!

Уголки губ Корсакова дрогнули в улыбке. Ну что ж, похоже, планы тётушки начинают осуществляться. И театр уже не баловство, а способ показать Светлоярску, что завидный холостяк вот-вот сменит образ жизни. А ведь в первый момент, когда предводитель упомянул Павла Александровича, у меня что-то внутри всколыхнулось. Показалось… да какая разница, что там мне показалось?

— В таком случае… — Корсаков наклонил голову. — … я буду иметь честь сегодня в половине седьмого за вами заехать. В моей карете хватит места для пятерых. Иначе какой смысл слушать вторую часть пьесы великого Бомарше, пропустив первую?

Его взгляд снова остановился на мне.

Вне всякой логики в груди что-то сладко сжалось. Это ведь я хотела в театр. Получается, он побеспокоился о том, чтобы я успела послушать и первую оперу?

Варвара Петровна тоже была довольна. Она прямо-таки сияла и рассыпалась в любезностях.

За это время Тимофей успел сменить посуду и нарисовался рядом с Корсаковым с блюдом, на котором в окружении мочёных яблок розовели тонко нарезанные ломтики телятины.

Что? Ещё и мясо? Я еле удержалась, чтобы не закатить глаза. Кажется, теперь это станет моим любимым упражнением. Это ж надо столько жра… есть.

Никого, кроме меня, эта новая перемена блюд не удивила. Когда Тимофей предложил телятину мне, я просто мотнула головой. От вина, которое полагалось к мясу, я тоже отказалась.

После телятины дядя дал-таки команду к завершению трапезы.

— Варвара Петровна, распорядитесь подать нам чай и кофий в мой кабинет. — Он повернулся к Корсакову. — Если вы не возражаете, Алексей Дмитриевич, продолжим там. Я ведь правильно понял, у нас сегодня ещё важный разговор предстоит? А времени до театра остаётся мало.

— Не возражаю. Разговор касается документов «Светописи», а значит, Екатерина Павловна тоже должна присутствовать.

У дяди дёрнулась бровь, а у Варвары Петровны отвисла челюсть.

Похоже, знала о цели визита только я.

Я поднялась к себе в комнату за договором. Понадобилось время достать из-под слоёв одежды ключ, аккуратно, чтобы не повредить причёску, снять через голову шнурок, открыть нижний ящик комода, пролистать документы в поисках договора, ну и осуществить все действия в обратном порядке.

Когда я снова вышла на лестничную площадку, услышала голос Варвары Петровны, доносившийся из приоткрытой двери Сониной комнаты.

— Платье наденешь голубое, что к Пасхе шили. Да, непременно голубое с овальным вырезом и кружевом по краю. Оно и по-девичьи скромное, и красоту плеч покажет. А ты, Поля, подбери барышне волосы так, чтобы шею открыть.

— Но, маменька, я ведь не на бал…

— Не спорь, я лучше знаю, на что мужчины реагируют и как показать все достоинства, не умалив чести.

Ну да, купеческая жилка у тётушки неистребима — товар лицом показать. Не случайно же у неё получилось за дворянина замуж выйти.

Только впечатлит ли предводителя?

А почему бы и нет? Соня похожа на свежий цветок и соответствует всем канонам нынешнего времени. А Корсаков… не вечно же ему в холостяках ходить. Театр может быть просто поводом, и мои бумаги тоже повод. К Кате Вересаевой он почти год никакого интереса не проявлял. А тут и обед, и театр, пусть и не без моей подсказки. Хотя нет, о театре он сам завёл разговор. Так или иначе, обед в любом случае закончился бы приглашением в ложу. И я тут явно лишняя.

Стало неприятно, не за себя — за Катю. Отказаться из гордости? И снова я вспомнила нянечку из приюта, которая любила сыпать поговорками. «Назло кондуктору — куплю билет и не поеду». Я хотела в театр, я расстроилась, что «Севильский цирюльник» сегодня последний день и тут уж никак не исхитриться, чтобы на него попасть. А теперь останусь дома? Ну уж нет. Просто буду держаться в стороне, рядом с дядей и тётей, и пусть Корсаков сколько угодно с Соней флиртует.

— Я тебе сейчас камею бабушкину принесу — ту, что на синей бархотке. Хорошо подчеркнёт открытую шею.

Я торопливо шагнула к лестнице. Не хотелось быть пойманной за подслушиванием.

Я уже была почти в самом низу, когда сверху раздалось:

— Катерина.

Я остановилась. Пришлось стоять и ждать, пока Варвара Петровна спустится вниз.

— В общем, так, ты ведь понимаешь, что Алексей Дмитриевич пригласил нас всех ради Сони?

Как не понимать, сама об этом только что думала.

— Да, — ответила я коротко.

— Если мы пойдём все вместе, в городе начнутся пересуды, за кем из вас Корсаков ухаживает. И когда он сделает предложение, о тебе могут пойти разговоры, что ты не приглянулась по сравнению с сестрой. После такого и другие женихи будут стороной обходить.

Варвара Петровна подвела просто идеальную базу. Да только шиты все её хитрости были белыми нитками.

— И что вы мне предлагаете?

— Откажись от поездки.

— А как это будет выглядеть, если именно я проявила интерес к театру? Это будет выглядеть невежливо.

— Мало ли что ты проявила. Алексей Дмитриевич должен был с чего-то разговор завести. Останешься дома, а я, когда он заедет за нами, скажу, что ты ногу подвернула, и я к тебе доктора вызвала.

Так просто?

— Но я хочу послушать эту оперу.

В глазах тёти блеснуло что-то настолько нехорошее, что я порадовалась, что стою внизу лестницы, а не наверху. А то не только ногу, но и шею можно было бы свернуть.

— Ты останешься дома, Катерина, — жёстко рявкнула Варвара Петровна, — иначе пожалеешь.

С этими словами она смерила меня яростным взглядом, отвернулась и удалилась в направлении кухни.

Ну зашибись.

Я покачала головой и направилась в сторону кабинета.

— Катерина Павловна.

Я снова остановилась. Из закутка прихожей, не видного со стороны лестницы, вышла Марфа Григорьевна. На ней был расстёгнутый салоп, щёки горели от мороза.

— Ты куда-то ходила, нянюшка?

— Все девки заняты были из-за обеда, Аксинья попросила меня в лавку сходить. Только вернулась.

— Ты всё слышала. — Это был не вопрос.

— Как не слышать, слышала. Только не всё поняла.

— Тогда слушай. Мы сегодня вечером едем в театр всей семьёй по приглашению Алексея Дмитриевича. Мне нужно подобрать какое-то платье, приличное и неброское. Сильно наряжаться я не собираюсь, но представление пропускать не хочу.

— Если неброское, — усмехнулась няня, — то, может, и Варвара Петровна сильно гневаться не будут. Софью Дмитриевну наверняка оденут как на смотрины.

— Вот именно, а я просто представление посмотрю.

— Отважная вы, барышня. — Марфа покачала головой, но я увидела одобрение в её глазах. — Платье я подготовлю. — Она посмотрела на бумаги в моих руках. — К какому времени?

— Думаю, через полчасика я вернусь к себе и будем одеваться.

— Хорошо, Катерина Павловна.

Ну вот и славно. Варвара Петровна, конечно, позлится малость, но, если я не буду скакать перед Корсаковым, распушив хвост, может, и остынет.

Дверь кабинета была закрыта. Я постучала и вошла, не дожидаясь ответа.

Дядя сидел за столом, Корсаков — напротив. Алексей Дмитриевич читал какую-то бумагу. Когда я вошла, он поднял голову. Лицо его было мрачным.

— Мало времени у вас остаётся до конца аренды, Екатерина Павловна. Вы, как я понимаю, ещё не видели этот документ? — Предводитель протянул листок мне.

Дядюшка указал мне на приставленный к столу третий стул. Я села и заглянула в бумагу.

Беглого взгляда было достаточно, чтобы понять, что это оригинал того же самого извещения, которое я уже видела в «Светописи».

— Видела. Только отказать мне в аренде через две недели он не имеет права по договору.

Брови Корсакова взлетели вверх. Возможно, он ожидал от меня не спокойного ответа, а какой-то иной, более женской реакции. Ну там слёз, истерики. Не дождётся. Я протянула предводителю договор. И, пока он читал, ответила на вопросительный взгляд дяди:

— По договору он обязан предупредить о расторжении за три месяца, а не за две недели.

— Более того, — заметил Корсаков, видимо дошедший до нужного пункта, — если он объявляет о расторжении и аренда не заплачена вперёд, вы имеете право платить её помесячно — на случай, если найдёте помещение и решите съехать раньше этих трёх месяцев.

— Да, я читала. Осталось найти помещение.

— А как насчёт беседки? — вклинился в разговор дядя. — Она ведь дорого Павлу обошлась. Мне Фёдор Степанович сказал сегодня, что может продлить аренду на три месяца при условии, что все внесённые Павлом Александровичем изменения останутся в том же виде.

— Вот как? — не выдержала я. — Может, ему ещё и оборудование всё оставить?

Дядя бросил на меня укоризненный взгляд. Должно быть, моя горячность выглядела для юной девушки не очень прилично. Но я уже закусила удила.

— Я так и думала, что он просто решил выгодное дело к рукам прибрать. Мне откажет, Карлу Генриховичу предложит на него работать. А куда тогда мне оборудование девать? Следующий шаг будет — предложение продать за бесценок.

— Что ты говоришь, Катя? — охнул Дмитрий Александрович. — Фёдор Степанович — приличный человек. Купец первой гильдии.

— Он прежде всего купец. А для купца главное — выгода.

— Катя, ты не должна…

— Постойте, Дмитрий Александрович, — прервал дядю Корсаков. — Что вы предлагаете, Екатерина Павловна?

Я выдохнула и постаралась успокоиться.

— За три месяца найти другое помещение, желательно в месте, где будет поток клиентов. В этом случае Карл Генрихович, скорее всего, к Шубину не перейдёт. Ну и сделать кое-какие нововведения.

— Какие же? — В глазах Корсакова засветилось любопытство.

— Пока не скажу. Но папенька мне рассказывал про некие технологии, ещё не известные здесь.

— Технологии? — задохнулся от возмущения дядя. — Негоже…

— Это не то, чего ждёт общество от юной дворянки, верно? — съязвила я, рассчитывая, что Корсаков помнит свои утренние слова, и посмотрела ему прямо в глаза, игнорируя присутствие дяди. — А чем заниматься юной дворянке? Крестиком вышивать, пока всё её наследство по ветру пускают? В чём тогда заключается контроль опеки?

У предводителя желваки на скулах заходили, но он справился с раздражением. Корсаков раскрыл ладонь, жестом останавливая кипящего дядю.

Кстати, а чего это дядя раскипятился? Уж ему ли не знать, как всё моё наследство едва не ухнуло в пропасть благодаря его законной половинке.

— Екатерина Павловна права, — холодно отметил Корсаков. — Ситуация сложная, и нам с вами надо принять меры. Я возглавляю дворянскую опеку, а вы опекун. Мы с вами упустили некие факты, и потому ответственность прежде всего на нас, а не на… юной барышне.

Теперь я стиснула челюсти. Вроде как должна радоваться, что есть кому построить защиту в мире, где я плохо разбираюсь в тонкостях, но словами «юная барышня» Корсаков очередной раз поставил меня на место, так сказать, полочку определил, на которой я должна находиться.

Я посмотрела исподлобья на предводителя, затем перевела взгляд на дядю.

В дальнейшем разговоре неприличное в устах барышни слово «технологии» больше не всплывало. Корсаков рублеными фразами объяснил дяде, что теперь тот, не дожидаясь понедельника, обязан навестить купца Шубина и разъяснить ему положения договора. А также выяснить, о каких изменениях идёт речь.

— Так я ж говорил, только Катя перебила. — Дядя не удержался и бросил на меня обиженный взгляд. — Собственно говоря, сам Фёдор Степанович ничего не уточнял, сказал об изменениях, но, я думаю, его прежде всего беседка интересует. Да только эта беседка стоит как аренда на год примерно.

— Это что ж за беседка такая? — удивился Корсаков.

Спасибо предводителю за такую быструю реакцию, иначе этот вопрос я бы сама задала. А ведь Катя должна была знать и, скорее всего, видела, что именно её отец приобрёл.

— Каслинское литьё, — ответил дядя. — Говорил я Павлуше, что грех столько денег в какую-то беседку для фотографирования вкладывать, но он сказал, что за фотографией будущее и что «Светопись Вересаев» должна быть первой в нашей губернии, а возможно, и обойти в чём-то столичные светописи.

— Каслинское литьё? — переспросил Корсаков. — Неужели с самого Урала?

— С Урала, — уверенно подтвердила я. Тут уж я не боялась ошибиться.

— И какова же стоимость этой беседки? Сохранились документы на неё? Если она стоит на земле Шубина, необходимо доказать, что принадлежит она не ему.

Мы с Корсаковым одновременно посмотрели на дядю.

Дмитрий Александрович смутился. И я поняла отчего: за десять с лишним месяцев дядя не удосужился заглянуть в документы, пустил всё на самотёк.