Глава 28 · Почин

Сначала думать — потом рот открывать.

Эта истина была мне известна, но даже в своём времени я частенько о ней забывала. В юности — по глупости, а во взрослом возрасте — потому что достигла фрилансерской самостоятельности и ни перед кем не обязана была отчитываться.

Договориться со мной по-хорошему было можно, а вот вторгаться в личное пространство с претензиями не стоило.

Голос Корсакова вырвал меня из медитативного состояния, тон, по мнению Кати из двадцать первого века, был неприемлемым.

— Что я опять нарушила⁈ — рявкнула я в сердцах, прежде чем включила голову.

Повернувшись, я увидела безграничное удивление в глубине синих глаз.

На несколько мгновений мы застыли в неподвижности. Корсаков на подножке своей кареты, я, соответственно, в санях.

Ой, как неудобно-то получилось… Ну такие у них правила в этом веке. Он же в этом не виноват. Да и не враг он мне. До сих пор от него только хорошее видела.

Корсаков пришёл в себя первым.

— Простите, Екатерина Павловна. — Голос предводителя стал мягче бархата. — Кажется, я вас напугал. Но вы одна в таком месте…

— Я не одна, Алексей Дмитриевич, — тоном милой девочки проворковала я и едва не расхохоталась, представив со стороны, как выглядят наши взаимные реверансы. — Марфа Григорьевна ушла за покупками.

— Ей не следовало оставлять вас одну, — гнул свою линию предводитель.

Да ёшкин же кот. Сколько можно?

Я резко выдохнула. И размеренно, старательно отделяя одно слово от другого, проговорила:

— Марфа Григорьевна решила, что остаться в санях правильнее, чем ходить с ней по рынку.

— Но почему вы ездите за продуктами вместе с прислугой? — не сдавался Корсаков.

Слово «прислуга» царапнуло. Марфу я к этому моменту воспринимала практически как родственницу. Однако устои так сразу не сломаешь.

— Это не я с ней езжу за продуктами, — терпеливо пояснила я. — Это она по моему поручению покупает то, что нужно мне для «Светописи».

Взгляд Корсакова расфокусировался. Он, похоже, мысленно пытался соединить рынок с фотографией. Не получалось.

— Если для «Светописи», то вы могли бы поручить это Карлу Генриховичу.

Я молча смотрела на него, надеясь, что он сам вспомнит. И он вспомнил.

— Вы собираетесь заняться тем, о чём говорили, верно? А своему фотографу вы не доверяете.

Я покачала головой.

— Нет, Алексей Дмитриевич, я ему доверяю. Карл Генрихович совершенно искренне мне сказал, что если Светопись Вересаевых перестанет существовать, то он примет предложение любого, кто даст ему работу. Вот если бы он начал уверять, что ни за какие коврижки не станет работать у Шубина, — вот тогда я бы в нём усомнилась. А пока что он со мной. — Я замолчала на полуслове, наткнувшись на странно застывший взгляд Корсакова.

— Вы очень изменились, Екатерина Павловна. — На этот раз в его голосе не было бархата, только оттенок растерянности. — Рассуждаете, как полководец.

Да ла-а-адно! И никаких предложений заняться вышиванием?

— Обстоятельства так сложились, — сухо сказала я, пеняя на себя за излишнюю словоохотливость.

Предводитель наклонил голову.

— Я помню о своём обещании поговорить с городским головой насчёт подходящих помещений.

— Благодарю вас.

Возникла неловкая пауза. Корсаков почему-то топтался возле моих саней, его карета уже начинала мешать другим проезжающим. Правда, никто не скандалил. То ли благородный облик кареты с гербом на дверце затыкал рты, то ли предводителя город знал в лицо. И это начало меня тревожить. Мы, конечно, не в закрытом помещении, но, кто знает, может, даже такое внимание аукнется моей репутации.

— Екатерина Павловна, — собрался с мыслями Корсаков. — Как насчёт свадьбы…

Что? Какой ещё… Я уставилась на него с удивлением.

— Насчёт «Свадьбы Фигаро», — выждав театральную паузу, продолжил предводитель. В его голосе снова появились соблазнительные вибрации, а во взгляде — чертовщинка. — Премьера сегодня. Идти пьеса будет до самого поста. Моя ложа в любой день в вашем распоряжении. — Он поправился: — В распоряжении вашей семьи, разумеется.

А ведь он специально сделал паузу. Он что? Провоцировал мою реакцию?

Предводитель, от которого веяло арктической стужей во время переговоров в дядином кабинете, сейчас флиртовал? Катя, ты уверена, что оно тебе надо?

Так! Дистанция! Прежде всего дистанция.

— Благодарю вас, Алексей Дмитриевич, — вежливо произнесла я. — Непременно передам тётушке. Она будет в восторге.

Желваки на скулах предводителя дрогнули.

— В таком случае я пришлю приглашение Дмитрию Александровичу на всю вашу семью. — Слово «всю» он выделил.

— Катерина Павловна, — разрушил вновь возникшую паузу голос Марфы Григорьевны. — Я купила то, что вы велели.

Мы разом повернулись. Марфа стояла чуть в сторонке и переводила вопросительный взгляд с меня на Корсакова и обратно. Для того чтобы ей забраться в сани, предводителю надо было отойти от подножки, а он не спешил. И в глазах Марфы появилась настороженность.

— Всего доброго, Екатерина Павловна. — Корсаков наклонил голову, прощаясь, и поставил ногу на ступеньку своей кареты.

— И вам, Алексей Дмитриевич, — с чопорной вежливостью ответила я.

При этом я отметила его взгляд, брошенный на корзинку Марфы, откуда из-под тряпицы торчали две голые кости, но интересоваться, какое это имеет отношение к фотографии, предводитель не стал.

— Уф, — выдохнула я, когда роскошная графская карета тронулась с места.

И что это сейчас было?

Марфа забралась в сани, дала команду извозчику, и мы отправились в том же направлении, что и карета Корсакова, — в сторону Большой Сергиевой.

— Катерина Павловна, — начала бдительная няня, и по её взгляду я поняла, что опять сделала что-то не так. — Не очень прилично так долго разговаривать с мужчиной.

— Ты сама меня оставила, — напомнила я. — Не могла же я молчать и отворачиваться, когда со мной говорят. К тому же мы говорили исключительно о делах.

— Ага, — кивнула Марфа. — С каких пор дела решаются в ложе предводителя дворянства, молодого и холостого?

— Я-то тут при чём? — сердито буркнула я.

— Ни при чём, но вам следует быть осторожнее. Вы ведь… — Марфа осеклась, а затем продолжила так тихо, что я едва разбирала её слова из-за говора толпы и скрипа полозьев по снегу: — … то есть Катя моя так печалилась прошлый год, когда его сиятельство сначала внимание к ней проявил, а потом охладел.

— Может, Кате лишь показалось, что он ей интересовался? — так же тихо предположила я.

— Может, и показалось, да только печалилась она по-настоящему. Мужчины, они что? Покрутились вокруг одной, покрутились вокруг другой, женились на третьей или вовсе не женились. А тем девушкам, которые о счастье мечтали, — как им потом жить?

Это не было похоже на нотацию или выволочку. Голос Марфы звучал мягко. И у меня неожиданно защипало в носу.

Сколько раз в жизни меня пытались учить, воспитывать, пытались давить на меня, начиная с приюта! Потом школа, универ, работа. Везде обозначали границы, условия. Но, если вдуматься, всем было на меня наплевать. Воспитывая других, люди чаще всего думают о своих удобствах.

А вот сейчас я впервые почувствовала, что обо мне искренне беспокоятся — не потому, что так положено, а потому что переживают.

Я высвободила руку из муфты и положила её на кисть Марфы.

— Спасибо, нянюшка, я буду внимательнее.

Она светло улыбнулась.

С Хлебной площади мы свернули на Базарную улицу. На угловом доме я увидела зелёную вывеску с золотыми буквами: «АПТЕКА О. В. КРАУЗЕ».

Отлично! Запомним.

Сама Базарная оказалась очень короткой. Всего несколько домов — и мы выехали на Большую Сергиеву.

Волга открылась во всю ширь. Я невольно зажмурилась от бесконечного снежного простора и обилия солнечного света.

— Как хочется по Набережной прогуляться! — вырвалось у меня.

— Отчего ж не прогуляться. Пока кости да карлук будут в воде отмокать, можно будет и пройтись.

Я покрутила эту мысль в голове и вздохнула.

— Нет, не уверена, что сегодня. Мне ещё надо ревизию в мастерской Павла Александровича провести.

— Ревизию?

— Посмотреть и посчитать, сколько чего есть. А если там найдётся коллодий, то можно будет и фотоаппарат в деле проверить. Хочу на пробу снимок с балкона сделать.

— Прошу прощения, Катерина Павловна, но я жила при Павле Александровиче в доме. Слышала, что определённое время нужно для этого вашего коллодия. Слишком мало простоит — плохо, слишком много — опять же плохо. Вам бы Карла Генриховича о том спросить.

Некоторое время мы ехали молча. Да-а-а, промашка вышла. Предлагал ведь Карл Генрихович своим коллодием поделиться, а я гордо отказалась с такой уверенностью, как будто желатин уже у меня в руках. Могла бы потренироваться и заодно проверить, как работает фотоаппарат. И в аптеку сейчас возвращаться смысла нет. Похоже, для созревания коллодия тоже время требуется.

— Понятно, — с сожалением вздохнула я, глядя на гуляющих по Набережной людей. — В любом случае сегодня работы много. Придётся без прогулки.

Проезжая мимо уже знакомого дома Корсакова, я не удержалась и повернула голову — безо всякого умысла, чисто на автомате. За чугунными воротами стояла знакомая карета, а предводитель, ненамного опередивший нас, как раз в этот момент взбегал по ступеням крыльца. Он меня не видел.

Ну и я отвела взгляд.

На этот раз дверь открылась мгновенно, стоило дёрнуть за верёвку звонка. Архип нас ждал. Он забрал у Марфы обе корзины и ушёл на кухню.

Избавившись от верхней одежды, мы направились туда же.

В кухне было тепло. Печь Архип основательно протопил.

— С чего желаете начать, Катерина Павловна? — бодро спросил он, вытянувшись в струнку.

— Ты начнёшь с завтрака, — решительно распорядилась я. — Вот эту корзинку собрала Аксинья Тихоновна специально для тебя.

Надо было видеть, как смутился бывалый солдат. Архип опустил глаза и засуетился, разгружая корзину.

— Как ты думаешь, нянюшка, когда я перееду после совершеннолетия в свой дом, Аксинья Тихоновна согласится вернуться ко мне? — как бы между прочим спросила я и отметила, что руки Архипа дрогнули.

— Это вы её спросите, — с лукавой улыбкой ответила Марфа. — Но, чую я, придётся Варваре Петровне другого повара искать.

А у меня улучшилось настроение.

Сразу, однако, Архипу сесть за завтрак не удалось. Кости оказались великоваты для котла. Влезли только после того, как он разрубил их на части.

— Много воды нельзя лить, — напомнила Марфа. — Нам ведь крепкий студень нужен?

— Крепкий.

Мы залили кости, чтобы вода их только-только покрывала.

Ну как «мы залили». Я присутствовала. Марфа, надев фартук поверх платья, заявила, что грязная работа не для моих рук.

Я лишь плечами пожала. Спорить себе дороже. Тем более и для моих рук дело найдётся.

Карлук тоже замочили в небольшой глиняной миске. Сначала я хотела взять для первого эксперимента только половину, но, представив, сколько времени готовить сам желатин, высыпала в миску всё содержимое пакета. Вымачивать его в холодной воде несколько часов, потом ещё нагревать до растворения. Лучше уж всё сразу. Потом процежу и разделю готовый раствор пополам или, быть может, даже на три части.

Слабое место у меня что? Введение химикатов. В пропорциях уверенности нет.

Значит, готовимся морально, что с первого раза не получится. Но тогда, по крайней мере, у меня под рукой будет частично сделанная основа для следующей пробы. Или даже для двух.

И всё же внутри теплилась надежда, что всё получится сразу, — слабенькая такая.

Я оглядела кухню, стараясь не выказать неуверенности перед двумя моими помощниками. Архип и Марфа смотрели на меня в ожидании дальнейших распоряжений.

— Архип, ты так и не поел.

— Как можно, Катерина Павловна? Вы дело делаете, а я тут рассядусь, как барин.

— Сейчас пока нечего делать. Мы с Марфой Григорьевной в мастерскую пойдём, а ты поешь спокойно. Там закрыто?

— Никак нет, в ожидании вас с утра открыл.

— Отлично.

Мы с Марфой вышли в коридор.

— Нянюшка, где можно взять бумагу и перо для письма?

— В кабинете всё есть. Там за столом и писать удобнее. Только… не прибрано.

Это я и сама помнила.

— Мы тогда только стол освободим от чехла.

— В столе и всё для письма найдётся, — уверенно сказала Марфа. — А коли вы всерьёз здесь будете делами заниматься, то прибраться в кабинете — дело недолгое. Сама этим займусь.

Начали мы со стола. Аккуратно, стараясь не стряхнуть пыль, с двух сторон подцепили чехол и сразу же сложили его верхней стороной внутрь.

Под чехлом обнаружился массивный письменный стол из тёмного дерева, обтянутый зелёным сукном.

И, пока Марфа вышла, чтобы вытрясти на улице пропылившуюся за год ткань, я принялась осматриваться.

Ровно посередине стоял бронзовый монстр — письменный прибор из двух стеклянных чернильниц, подставки для перьевых ручек и подсвечников с мордами каких-то чудовищ по краям. Рядом — пресс-папье. Даже странно, что я вспомнила, как оно называется. В реальной жизни двадцать первого века такие, наверное, только в музеях можно встретить.

Я откинула крышку первой чернильницы. На дне — чёрная потрескавшаяся корка. Ни следа жидкости, только сухой, спёкшийся осадок. Откинула вторую — то же самое, только осадок буро-красный.

Обе пересохли. Неудивительно: почти год никто сюда не заглядывал.

Но что меня обрадовало, так это бронзовый стаканчик с торчащими из него карандашами. Я взяла один из них — нормальный, заточенный грифель — и рассмеялась от облегчения. То, что нужно для составления плана. Никаких тебе клякс. Осталось только найти бумагу.

Бумага нашлась в верхнем ящике — плотная, слегка желтоватая. Такая, скорее всего, и использовалась для простых записей.

Я устроилась за столом. Потрогала пальцем сукно. На таком мне писать ещё не приходилось. Не было уверенности, что карандаш не проткнёт листок на мягкой поверхности. На всякий случай для плотности положила перед собой небольшую стопку. Ну, поехали.

Карлук. Первое: замочить в холодной воде.

Вот что стоило сразу спросить Аксинью: сколько времени замачивать? Сразу ставим вопрос. На обед в любом случае домой ехать. Загляну на кухню.

Второе: нагреть на малом огне, помешивая, до полного растворения. Тут ума много не надо. Это на глаз можно определить.

Третье: процедить и разделить. Две части в холодильник… в смысле на ледник. А он тут есть? Пометка: спросить Архипа. В любом случае на улице февраль — найдётся, где хранить.

Четвёртое: ввести бромид калия в тёплый желатин. Карл Генрихович говорил, что двух зёрен достаточно. Значит, для первой пробы крохотную щепотку. И это последнее, что можно делать на свету. Всё остальное — при свете красного фонаря.

Придётся как-то совмещать печку и фонарь. Значит, нужно полностью занавесить окно кухни.

Пятое: нитрат серебра добавить в тёплый раствор. И вот тут начинается тёмный лес. Сколько? Карл Генрихович дал мне его в растворе. На будущее придётся закупать в аптеке в сухом виде. Как готовить раствор, это я и у своего фотографа могу спросить, а вот сколько серебра нужно для соединения с бромидом?

— Не помешаю? — Марфа вошла и остановилась у порога.

Я сфокусировала на ней взгляд.

— Нянюшка, забыла спросить, ты знаешь, сколько времени карлук в холодной воде замачивать?

— Да кто ж не знает из хозяек. Пять-шесть часов. Я приберусь здесь потихоньку?

Я кивнула и снова погрузилась в записи. Сделала пометку в первом пункте: пять-шесть часов. И снова техническая проблема.

— Ты заметишь время?

— Отчего ж не заметить. Когда мы на рынок заехали, утренний звон к началу литургии уж час как закончился. Стало быть, около десяти утра мы там были. А сейчас не более одиннадцати.

Да уж… точность обалденная. Ладно, когда часами измеряется — можно и промахнуться немного. Выдержку при фотографировании секундами можно приноровиться отсчитывать. Но если придётся что-то отмерять по три, пять или десять минут…

— Часы, — вслух сказала я. — Нужны часы, хоть какие-нибудь.

— Я скажу Архипу, он заведёт. Раньше завсегда вечером Павел Александрович своими руками заводил, а ежели его не было, то Архип знал своё дело.

Я уставилась на Марфу, а она уже поддела край чехла на чём-то, напоминающем столб, потянула вверх, и я увидела деревянные напольные часы в человеческий рост. За стеклянной дверцей застыл маятник. Стрелки, часовая и минутная, показывали три часа пятнадцать минут.

— Ух ты! — воскликнула я. — И их можно завести?

— Сперва осмотреть надобно. Волга рядом, могли поплыть. Я Архипу скажу. Раньше он за ними следил. А раз в год часовщика приглашали.

— А как правильное время выставить, если церковные колокола в разное звонят?

— Так это самое простое. Здесь на берегу слышнее всего полуденный выстрел. Как будет полдень, пушка громыхнёт, мы и выставим.

— Хорошо, пусть Архип сегодня же займётся.

Марфа вышла, унося с собой пыльный чехол.

Я просмотрела заново список из пяти пунктов. Значит, серебро первый раз попробовать на глазок. Будет снимок слишком чёрным — убавить, слишком светлым — наоборот.

Шестое. Это было как раз то, что я помнила из роликов: бромид калия с нитратом серебра в желатине соединить при температуре примерно пятьдесят градусов и в таком состоянии продержать от трёх до пяти часов, периодически помешивая. Три, ёшкин кот, а то и пять часов держать температуру. Аксинья говорила: на шестке. Что такое шесток, я уже знала — приступочка у печи. Кто будет сидеть и помешивать? Марфа и Архип, понятное дело, не откажутся. Допустим, будем друг друга сменять. Пятьдесят градусов тоже определить можно, если периодически пихать палец в очищенный желатин. Понятное дело, чище он от этого не станет.

Термометр! Не может быть, чтобы не было термометров. В аптеках же как-то готовят лекарства? И вряд ли на русской печи.

Я написала слово «термометр» и трижды его подчеркнула.

Седьмое — нанести на стекло ровным слоем. Оставить сушиться — опять же в темноте. Сушить всяко не до «схватится», как коллодий. И при этом позаботиться о том, чтобы пыль не садилась.

Ну и восьмое — вставить в кассету и после этого можно включать свет.

Я ещё раз перечитала список, затем посмотрела на свои руки — пальцы дрожали. Да и вообще всем своим существом я ощущала тремор.

Мне ни за что этого не сделать.

Я сделала глубокий вдох и медленный выдох. Спокойствие, только спокойствие, как завещал великий Карлсон. Берём наихудший вариант: если ничего не получится, я и на коллодии смогу неплохо жить, куда лучше, чем тот же дядя.

Я отложила в сторону лист, озаглавленный «Карлук», и написала на следующем: «План Б».

Первое: за три месяца найти помещение.

Второе: перенести беседку и выкопать те кусты и деревья, которые посадил Павел Александрович. Пусть это посчитают мелочностью, но что-то внутри меня бунтовало против того, чтобы оставить хоть что-нибудь Шубину.

Я мысленно скрутила фигу. Перееду, заберу, и пусть попробует с нуля дело развить. По всему городу объявления развешу о переезде «Светописи». Для этого типографию надо найти. Листки печатные я уже видела — значит, типография в Светлоярске должна быть. Надо только хороший текст составить, зазывающий: типа «Светописи Вересаева» столько-то лет. Ещё бы шарики воздушные развесить…

Я хмыкнула. Шариков нет, но уже налаженному производству проще объявить, скажем, скидку для тех, кто придёт на новое место. Ладно, это потом. Три месяца есть.

На душе чуточку полегчало.

Вернулась Марфа, за ней следом вошёл Архип.

— Катерина Павловна, вы не подумайте плохого, следил я за часами, — с ходу начал он. — Соль в мешочке под гирями раз в две-три недели менял, прокаливал в печи да насыпал заново, чтобы сырость извести. Мел прямо рядом с механизмом клал, чтоб не запотевал. И маятник, ту часть, что из дерева, воском натирал время от времени, а то и олифой — не то разбухло бы от волжской нашей сырости. Корпус реже, но тоже олифил. Только заводить не заводил.

— Тогда можем попробовать запустить?

Архип замялся.

— Батюшка ваш раз в год часовщика приглашал, по осени обычно. В эту осень некому было. Надо бы перед тем, как запускать…

— И ты знаешь, к кому обратиться?

— Как не знать. Как велите, позову.

— Далеко идти? — Я посмотрела на деревянную ногу Архипа. — Возьми извозчика. Нянюшка, дай ему денег.

Архип замотал головой.

— Что вы, барышня, тут пешком недалече: по Большой Сергиевой до Немецкой улицы, а там вверх — два дома.

И мы разделились. Я отправилась в мастерскую, прихватив с собой лист и карандаш, чтобы провести ревизию, Марфа взялась прибирать кабинет, а Архип отправился за часовщиком.

Вернулся он ровно в полдень. Входная дверь хлопнула одновременно с пушечным выстрелом. Я и раньше слышала этот глухой удар, но из-за расстояния не воспринимала его всерьёз. А тут громыхнуло так громыхнуло. У меня чуть очередная склянка из рук не выпала.

Часовщик пообещал прийти часа в два. Выяснив у Архипа, что плановый осмотр и чистка занимают не менее трёх часов, я продолжила разбираться с запасами мастерской. Как раз всё пересчитаю, потом на обед. Нужно показаться дома, узнать у дяди результаты разговора с Шубиным, деньги взять на часовщика и на аптеку. В аптеку — после обеда. Если повезёт, то уже сегодня я буду и с часами, и с термометром. А там и эмульсией можно будет заняться.

Дядин дом встретил меня вкусными запахами. Время до обеда оставалось только-только переодеться. Но наверх подняться сразу не получилось.

Тимофей, дождавшись, когда Марфа примет у меня шубу, поклонился и сказал:

— Катерина Павловна, Дмитрий Александрович просил, как только вернётесь, к нему зайти. В кабинете он у себя.

Отправив Марфу готовить платье к обеду, я направилась в конец коридора.

Дядя сидел за своим столом. Когда я вошла, он поднял голову, и моё сердце пропустило удар.