Глава 7 · Встречи

Синие.

Глаза у Корсакова были настолько пронзительно-синими, что я застыла с полураскрытым ртом, как малолетняя фанатка при виде местного Алена Делона.

И ведь похож, зараза, на идеал, только вот борода… хотя и она такая по-французски опрятная, что совершенно не портит…

Что за мешанина у меня в голове?

Упс! Бумага с добытыми данными выскользнула из рук и спланировала на пол осенним листком.

— Екатерина Павловна? Рад встрече! — В голосе предводителя дворянства были те самые обволакивающие ноты, которые впечатлили меня ещё при первой встрече, но там между нами была безопасная дистанция — целый лестничный пролёт.

Здесь же, на расстоянии вытянутой руки, бархатный голос беспрепятственно внедрился внутрь моего позвоночника и прокатился по нему волной жара. Как там было у юмориста? «Спинным мозгом чувствую…»

Вот мне только гормональной реакции на первого встречного не хватало. Видно же, что дамский любимчик. Пора делать ноги, а не стоять столбом. Ах да, я же ещё не поздоровалась.

— Добрый день, Алексей Дмитриевич, — выдавила я, присев в подобии реверанса.

Затем помедлила, не понимая, как в моём многослойном наряде поднять упавшую бумагу: сесть на корточки или наклониться.

Однако Корсаков опередил: быстро наклонился, поднял отлетевший лист и скользнул взглядом по цифрам. Бровь его приподнялась. Он сделал свои выводы.

— Решили сами заняться делами? — спросил он. — Похвально.

На красивом лице мужчины появилось снисходительное выражение. И ещё это его «Похвально». Бр-р-р. Ещё бы за ушком почесал одобрительно.

Я выхватила бумагу из его рук — получилось резче, чем хотелось бы, — и поспешно свернула лист в четыре раза.

— Почему бы и нет? — сухо ответила я. — Полагаю, это моё личное дело.

Корсаков чуть наклонил голову вправо, и не думая смущаться. Напротив, в глазах мелькнул интерес.

— Разумеется, ваше, пока всё по закону.

Он это на что намекает? На то, что в права наследства я ещё не вступила? И все права у дяди?

— В каком смысле? — Я с вызовом посмотрела ему в глаза. — Вы правда считаете, что, интересуясь делами отцовского наследства, я совершаю что-то противозаконное?

— Напротив. Похвально, что Дмитрий Александрович не оставляет вас в неведении.

— Он вам об этом сказал вчера? — не смогла не спросить я, изо всех сил стараясь избежать ехидной интонации.

Не уверена, что у меня получилось.

Взгляд Корсакова стал внимательным.

— Моя обязанность, — почти ласково сказал он, — быть в курсе дел дворянских сирот. Если что-то беспокоит — обращайтесь. Хотя, полагаю, нужды в этом не будет: Дмитрий Александрович уверил меня, что «Светопись» работает и что готов и после вашего совершеннолетия, вплоть до замужества, помогать вам управляться с делами.

Вот уж спасибо, не стоит. Уже управился.

Очень хотелось выпалить в лицо этому предводителю правду про то, что дядя сам в неведении, что тётя подделывает счета и что до первого марта нужно купцу заплатить триста пятьдесят рублей.

Но слова Марфы про честь имени, которая «превыше всего» зацепили. Да и не знаю я, что на уме у этого предводителя. Разберусь сама. Сегодня же с дядей пообщаюсь.

Поэтому я ограничилась натянутой улыбкой и словами:

— Думаю, я справлюсь. Есть у меня идеи, как сделать «Светопись» более доходной.

Наверное, и это я зря сказала, но как же приятно было видеть, как снисходительное выражение исчезает с лица этого предводителя команчей, тьфу ты… дворянства, и его сменяет изумление.

Подходящий момент исчезнуть.

— Всего доброго. — Я кивнула, а затем гордо вскинула голову и направилась к выходу.

Марфа уже открыла передо мной дверь.

— До встречи, Екатерина Павловна, — раздалось мне вслед, прежде чем дверь за мной захлопнулась.

Вот ведь… Щёки горели так, что хотелось сгрести с перил снег и приложить к ним. Перед глазами всё ещё была снисходительная полуулыбка Корсакова, а в ушах это его «Похвально». Ну ведь нормальный, наверное, мужик по местным меркам. Почему так бесит?

— Извозчика взять прикажете? — тихо спросила Марфа, напомнив о себе.

— Нет. Пройдёмся.

— Слабенькая вы после болезни, — покачала головой моя спутница, — не стало бы хуже.

— Недалеко, — напомнила я. — Все бока отлежала.

— Ну что ж… — Марфа подала мне муфту.

Однако я и шага не успела сделать, как рядом остановилась карета. Заржали лошади. Я едва не шарахнулась от края тротуара. Устояла только потому, что страх запутаться в юбках оказался сильнее. Кто ж так пугает?

— Екатерина Павловна, какими судьбами? Позвольте вас подвезти.

Дородный мужчина с обширной растительностью на лице спустился по ступенькам и встал у меня на пути. Машинально я отметила несколько крошек в его бороде и с трудом удержалась, чтобы не поморщиться. Вот почему я терпеть не могу бороды: никакой гигиены.

— Благодарю вас, — сухо сказала я. — Хочу пройтись.

— Вижу, вы поправились. — Бородач сощурился, оглядев меня липким взглядом сверху донизу, и добавил тоном человека, уверенного в себе: — После обеда заеду к вам.

Слишком уверенного…

— Как вам будет угодно, — вылетела у меня первая пришедшая на ум вежливая фраза, сдобренная, впрочем, полнейшим равнодушием.

— Рад, рад видеть вас в добром здравии. Сегодня обо всём и переговорим.

Ответа мужчина от меня и не ждал, вернулся в свою карету.

Я проводила его взглядом, и тут в памяти открылось окошко.

— Шубин? — спросила я Марфу.

— Он самый, — дрогнувшим голосом подтвердила она. — Неужто по своему сватовству приедет. До Масленицы торопится.

— Как же не вовремя, — пробормотала я, только сейчас сообразив, что купец, во-первых, видел, откуда я вышла, а во-вторых… я опустила взгляд на сложенный листок, который всё ещё держала в руке… во-вторых, наверняка заметил, что вышла я из лакомой для него «Светописи» с бумагой в руках.

Нехорошо получилось. Мне бы сначала с дядей переговорить.

Настроение испортилось, правда, ненадолго. В любой неприятной ситуации я привыкла прибегать к методу Робинзона Крузо. Попав на необитаемый остров, он разлиновал тетрадку на два столбца. В левом написал плохое, в правом — хорошее.

«Я попал на необитаемый остров — это плохо. Но я не утонул, как все остальные, — это хорошо»*.

Купец придёт раньше, чем я поговорю с дядей, — плохо. Но информация из «Светописи» в любом случае — хорошо.

Приободрившись, я не спеша в сопровождении молчаливой Марфы Григорьевны направилась к дому.

Большая Торговая к этому времени уже полностью проснулась. Из магазина «Мануфактура» двое мужчин вытащили тюк с тканями и укладывали его на повозку, запряжённую лошадью, понуро опустившей голову.

Тротуар был деревянный, местами подмороженный, и я машинально смотрела под ноги, чтобы не поскользнуться.

Всё было другим. Из труб валил дым, и из-за этого пахло как в коттеджных посёлках по выходным, когда вырвавшиеся на природу горожане топили бани, вместо автомобильных выхлопов — запах навоза.

И звуки: ни тебе гудков автомобилей, ни рокота моторов, зато цокот копыт, скрип полозьев, щёлканье кнута.

И люди в одежде из исторических кинофильмов. Вот бы мне сейчас фотик в руки.

Я поймала себя на том, что мысленно выстраиваю кадр: вот эти двое с тюком на фоне вывески, низкое зимнее солнце — сбоку, длинные тени.

Увы, при технике мокрого коллодия картинка всё равно смажется, а вот с сухим желатином можно было бы попробовать, там выдержка короче. Зря я всё-таки послушалась Адриану и не прихватила свой Зенит. Объектив пригодился бы.

Тьфу ты, пора уже забыть и про Адриану, и про Зенит, и про книгу. Я здесь и сейчас. Из этого придётся исходить.

— Калачи горячие, пироги с капустой, с яйцом!

Запах ударил в нос раньше, чем я увидела мальчишку с лотком, накрытым полотном. Я невольно замедлила шаг.

— Купите, барышня, ещё горячие.

Я сглотнула.

Есть хотелось. С вечера ничего, потом причастие, потом церковная служба, потом «Светопись» — и всё на пустой желудок.

Марфа шла рядом. Деньги на мои расходы у неё были, предлагала же взять извозчика. Но просить было неловко. Не чувствовала я эти деньги своими.

Я улыбнулась мальчишке, покачала головой и прибавила шагу.

Дома, как я и предполагала, оказалось, что дядя уехал в присутствие, предупредив Тимофея, что раньше вечернего чая не появится.

— Варвара Петровна обещались быть к обеду, — добавил дворецкий.

А Шубин — после обеда. Уж лучше бы тётя где-то задержалась, тогда у меня был бы повод не выходить к постороннему мужчине.

Марфа Григорьевна помогла мне снять шубку и ушла на кухню, чтобы распорядиться насчёт завтрака. Надо сказать, живот заурчал, выражая одобрение.

Я поднялась к себе, держа листок в руке. Раз тёти в доме не было, можно было не скрываться, а вот уже в комнате стоило его спрятать.

Только куда?

Может, у меня, конечно, начиналась паранойя, но уж лучше перебдеть.

Шубин видел меня, выходящей из «Светописи» с этим листком, — это раз. Сегодня он нанесёт мне визит — это два. Я ему, безусловно, откажу. Но вот до приезда дяди мне не хотелось бы выкладывать все козыри. А если тётя разозлится и, науськанная купцом, захочет выяснить, что за бумагу я получила в «Светописи», кто ей помешает обыскать комнату в её же доме?

Я открыла комод и уставилась на стопки белья. Нет. Варвара Петровна наверняка знает содержимое каждого ящика лучше меня самой.

Под матрас? Первое место, которое обыскивают в любом веке.

За иконой? Рука не поднялась.

Я стояла посреди комнаты и чувствовала себя крайне глупо. Тридцать девять лет, высшее образование, а прячу бумажку, как нашкодивший ребёнок.

Под скатерть?

Пометавшись по комнате, я вспомнила про соседние пустые покои. И до того как принесли завтрак, успела сбегать туда и положить лист под мебельный чехол, покрывавший стол.

Когда я прикрывала свою дверь, с лестницы уже были слышны шаги. Вовремя.

Завтрак принесла одна из девиц, уже появлявшихся у меня в комнате в роли «подай-принеси». Она расставила на столе тарелки и большую чашку, над которой поднимался пар, и, поклонившись, направилась было к выходу. Я спросила вдогонку:

— А где Марфа Григорьевна?

— Марфа Гри… горьевна? — По-моему, её удивило то, что я называю няню по отчеству. — В людской завтракают. Прикажете позвать?

— Нет, пусть завтракает. Попроси, чтобы после завтрака подошла.

Девица пару мгновений стояла столбом. Похоже, я опять что-то не то или как-то не так сказала. Может, её слово «попроси» смутило?

— Хорошо, Катерина Павловна.

Оставшись в одиночестве, я принялась за завтрак: гречневая каша с маслом, хлеб, варёные яйца.

В чашке оказался напиток, вкус которого был мне знаком. Именно мне, а не Кате Вересаевой. Я удивилась только в первое мгновение. А потом вспомнила. В конце девяностых во время дежурства на детдомовской кухне я прочитала на коробке, из которой повариха сыпала в большую кастрюлю тёмный порошок, «Состав: цикорий молотый, ячмень жареный, рожь жареная, овёс жареный. Способ приготовления: 1–2 чайные ложки на стакан кипятка, добавить молоко или сахар по вкусу».

Ну молоко и сахар мы даже во сне не видели.

И всё же это был тот самый напиток из моего детства — кофейный, без грамма кофе.

А чего я ожидала? Кофе и чай в это время вряд ли доступны для всех. Чай, что вчера подавали, тоже имел не чайный вкус. И, кстати, тоже знакомый.

Последнее время и у нас в моду вошёл иван-чай, только в двадцать первом веке его разнообразили сушёными ягодами или высушенными дольками манго. Манго тут едва ли водится, но можно будет с сушёными яблоками попробовать.

Приживусь — поэкспериментирую.

Вот только приживусь ли? Мысли вернулись к Марфе.

Всю дорогу от «Светописи» она молчала. Я чувствовала неловкость, но тоже не могла начать разговор. Няня, видимо, ещё вчера заподозрила подмену и не зря предложила посетить церковь. А сегодня утром она, можно сказать, похоронила девочку, которую растила с пелёнок. И то, что «господь меня принял», не делает её горе меньшим. И как она поступит в следующий момент — непредсказуемо.

Разговор необходим. Нормальный, не намёками.

Стукнула дверь. Вошла Марфа Григорьевна, за ней — девица. Я подождала, пока та управится с посудой и притворит за собой дверь.

И только потом указала няне на стул напротив.

— Марфа Григорьевна. Присядьте, пожалуйста.

Женщина покачала головой.

— Не положено мне сидеть в вашем присутствии.

Я присмотрелась: глаза у старой няни были покрасневшими.

— Когда никого нет — положено, — вздохнула я. — Нам с вами поговорить надо.

Марфа села на краешек стула, не поднимая на меня глаз.

Я начала с главного.

— Вы сказали, что примете меня, Марфа Григорьевна. Но это не значит, что у вас нет вопросов. И… я понимаю ваше горе. Я действительно не виновата в уходе Кати. Давайте я расскажу вам о себе, как всё произошло. Я родилась в 1991-м здесь, в России…

Марфа подняла на меня изумлённые глаза.

— Я пока не буду рассказывать обо всём, что случилось за эти почти полтора столетия, даже больше, чем полтора, потому что прожила я тридцать девять лет с небольшим. Потом постепенно расскажу. Сейчас только основное.

Детский дом был вторым пунктом, удивившим старую няню.

— Как же так? Чтоб дворянскую сироту да в приют отдали?

Пожалуй, не стоило вносить смуту о том, что в будущем классовое неравенство исчезнет. Не хватало на каторжный срок наговорить. Поэтому я отговорилась обещанием потом рассказать подробнее и перескочила на среднюю школу. В школе мне повезло с учительницей по труду. Именно она подарила мне свой старенький «Зенит-Е» и научила основам фотодела.

— Именно поэтому я думаю, что смогу справиться с управлением «Светописью».

Тут я правда немного слукавила: полной уверенности, что я смогу привнести значимые изменения, не было. Но зато я не сомневалась, что получится разобраться в цифрах.

— Потом я по квоте для сирот поступила в университет…

— Барышня — и в университет? — не выдержала Марфа Григорьевна.

Опять у меня вот-вот вылезет запрещёнка про свободу и равноправие. Придётся всё-таки откорректировать историю своего времени.

— Я должна была стать учителем литературы.

— Гувернанткой, что ли? Хорошее дело.

— Нет, учителем в школе для детей.

— Для девочек, стало быть.

Ну, пусть для девочек. Про то, что в школе я проработала недолго и перешла на писательские хлеба, я рассказывать не стала. А вот про подработку фотографом упомянула.

На этом нас прервал звук дверного колокольчика.

Марфа, услышав звонок, вскочила со стула, а я ускорилась.

В двух словах рассказала о том, как выпихнула мальчишек из-под падающего бетонного козырька и очнулась уже здесь.

Марфа судорожно всхлипнула и перекрестилась.

— Стало быть, детишек спасла, вот господь и сподобился тебя в другое место перенести, жизнь подарить… Может, и моя Катя так же… безгрешная душа… — Марфа Григорьевна часто заморгала глазами.

— Не знаю, — вздохнула я. — Я сама в такие истории не верила, а вот как получилось. Может, и Катя так же где-нибудь.

Про книгу, начало которой я продумала, и оно до странности совпало с моим попаданием, я тоже говорить не стала. Да и не успела бы.

За дверью послышались шаги.

— Значит, так господь управился, — шёпотом сказала Марфа. — Помогу я чем смогу. Только называй меня, как Катя называла, нянюшкой. И чтоб не догадались, и мне не так одиноко, и тебе… всё-таки ты тоже без родителей осталась.

Она смахнула слезу.

* неточная цитата из книги «Робинзон Крузо» Д. Дефо.