Глава 8 · А не пора ли поскандалить?

Варвара Петровна вошла по-хозяйски, без стука. Окинула комнату взглядом, задержала его на Марфе и резко бросила ей:

— Ступай.

Марфа поклонилась и вышла. Варвара Петровна уселась на стул напротив меня и натянуто улыбнулась.

— Ну как, сходила в церковь? Исповедалась, причастилась?

— Да, тётушка.

— Тяжело, поди, после болезни?

— Слава богу, я себя хорошо чувствую.

— Это хорошо. — Тётя помолчала. — Да только по улицам тебе рановато шастать.

— Все бока отлежала, тётушка. Хотелось воздухом подышать.

— Это понятно. А в «Светопись» зачем заходила?

Опаньки! Быстро, однако, она пронюхала. Быстрее, чем хотелось бы.

— Ехали мимо, попросила остановить. Давно не была. Решила заглянуть и узнать, как дела обстоят.

— И как же?

— Карла Генриховича повидала. Он всё тот же. Работает не прерываясь. Когда я зашла, как раз готовил пластины к съёмке. Сказал, что ждёт клиентов.

— И что сказал? Много ли их бывает?

«А то вы не знаете, Варвара Петровна?» — подумала я.

Но вслух произнесла:

— Об этом мы не говорили. Он только жаловался, что денег на реактивы не хватает.

Тётя хмыкнула.

— Он всегда на что-нибудь жалуется.

— Я сама видела, как он пластины для фотографий теперь водкой обезжиривает вместо спирта. Говорит, на спирт средств не хватает. Батюшка мой сказывал, что непременно спирт нужен.

Варвара Петровна чуть прищурилась.

— Вот как. Так ему на спирт деньги выделяются. Поди, водой разводит из экономии. Надо будет проверить, не ворует ли.

Мне стало неприятно. Но я промолчала. Рано. Держись, Катя!

Тётя тем временем продолжила разведку боем:

— А что за бумагу ты из «Светописи» вынесла?

«Значит, информация от Шубина», — отметила я. В том, что он видел листок, я не сомневалась. Но вот то, что он придал этому значение и сообщил тёте, говорило, что купец встревожился. И следовательно…

— Карл Генрихович записал список реактивов, которых не хватает, — нашлась я. — Я хотела спросить у дядюшки, можно ли изыскать на это средства.

— А Дмитрия Александровича зачем беспокоить? Я сама управлюсь. Давай листок.

— Так нет его. Ветер вырвал из рук и под копыта лошади бросил, — вдохновенно врала я. — Но я наизусть помню.

Тётка помолчала секунду, потом хмыкнула.

— Ну нет так нет. Сама зайду завтра, проверю, что там. Хотя основное я и так знаю. — Варвара Петровна вздохнула с видом человека, которому тяжело говорить, но она всегда за правду, а потому молчать не будет. — Совсем плохо там стало. Боюсь, как бы «Светопись» вовсе не зачахла. А зачахнет — и останешься ты без приданого, Катенька. Поторопиться тебе надо с замужеством.

— А как же родительский дом? — спросила я. — Или не приданое?

Варвара Петровна посмотрела на меня с лёгким удивлением, словно я спросила о чём-то давно известном. В принципе, я помнила её слова о залоге, но решила ещё раз послушать, что скажет.

— Я ж тебе говорила, что твой батюшка его заложил перед самой смертью. А выкупить-то не на что.

— Странно, — произнесла я, наморщив лоб, словно пытаясь припомнить. — Батюшка незадолго до смерти говорил о доме иначе. Он, когда совсем плохо себя почувствовал, сказал, что дом и «Светопись» — это всё, что у нас есть, и если он помрёт, то мне останется.

— Вон как ты заговорила, — зашипела тётка. — А то, что денег со «Светописи» твоей на твоё же содержание едва хватает, он не говорил? «Светопись» ваша — баловство одно, какие с неё деньги?

Трудно было сдержаться, но я смогла. Цифры Карла Генриховича я дяде покажу — пусть сравнит.

Ободрённая моим молчанием, тётя продолжила, но уже мягче:

— Мала ты ещё в таких делах разумение иметь, Катенька. Я же тебе добра желаю. У Фёдора Степановича два доходных дома, мануфактура, бакалея. Будешь как сыр в масле кататься.

Сказать ей прямо сейчас, что никакого Шубина не будет? Скандал начнётся. А потом ещё один — из-за «Светописи». Вот вернётся дядя — и сделаем два в одном.

Тётка, видя, что я не возражаю, слегка оживилась.

— Кстати, встретила давеча Фёдора Степановича. Он обещался заехать после обеда. Приведи себя в порядок.

Она поднялась и вышла.

Я выдохнула с облегчением.

Обед мне по-прежнему принесли в комнату, но ела я без особого аппетита. Марфа смотрела на меня с нарастающим беспокойством.

— Уж не заболеваете ли вы снова, Катерина Павловна?

— Нет, нянюшка, всё хорошо. Завтракали недавно, не проголодалась ещё. — Я отложила ложку. — Полежу немного. Рано встали, в сон клонит.

— Варвара Петровна велели одеться да причесаться как следует, — напомнила Марфа. — Если не успеете — ругаться будет.

— Платье приготовь. А причешемся и оденемся, как придёт. Подождёт Шубин, если что. Не мне эта встреча нужна, а ему.

У Марфы приподнялись брови от моей дерзости, но она промолчала. И мне показалось, что ей понравилось.

Я легла, не раздеваясь, поверх покрывала и закрыла глаза. Мысли поплыли сами собой, и я незаметно задремала.

Мне снилось, что я в роскошном дамском платье выхожу из кареты возле красивого особняка. Вокруг несчётное количество цветов на клумбах. А у дверцы кареты стоит Корсаков и подаёт мне руку — спокойно, как будто так и надо.

Даже во сне я удивилась и, сделав шаг, оступилась. Корсаков поймал меня в объятия, и я несколько мгновений стояла, уткнувшись в его камзол, пахнущий горьковатой полынью. А затем я подняла голову. Он наклонился. Синие глаза оказались очень близко. Я чуть раскрыла губы, ожидая поцелуя…

— Барышня, вставайте. Шубин приехали.

Я открыла глаза. Ёшкин кот, такой сон прервали.

Рядом с кроватью стояла Марфа и нервно поглядывала на дверь.

— Плохо, что вас видели на улице, — покачала головой она. — Сказались бы уставшей. Сразу после болезни поход в церковь — нелёгкое испытание.

Я прислушалась к себе. Организм чувствовал себя неплохо. Даже очень неплохо.

— Болезнь уж три дня, как отступила, нянюшка, — сказала я, садясь на кровати. — Не вечно же на неё ссылаться.

— Так-то оно так, да только отложить бы встречу с купцом до прихода Дмитрия Александровича. — В голосе няни прозвучала тревога. — Не ровён час, Варвара Петровна вспомнит о каких-то своих делах да оставит вас с Шубиным наедине. Это ж потом разговоры пойдут о чести девичьей.

А вот это своевременное предупреждение.

— А если вы со мной пойдёте?

— Да какая из меня защита? Кто помешает Варваре Петровне услать меня по делам?

Понял — принял. Я задумалась.

— И, Катерина Павловна, не должно к прислуге на вы обращаться, — предупредила меня Марфа Григорьевна. — Так вы себя выдадите.

— Непривычно, — вздохнула я. — Вы меня старше.

— Вы дворянка, а я из простых горожан буду. Родители мои — из крестьян.

— Понимаю, — уклончиво ответила я. — Постараюсь.

Не было смысла заводить разговор об отсутствии сословий в будущем, мы-то с ней находились тут, в этом времени. А значит, ни к чему смущать народ. Права няня: привыкать мне надо.

Марфа помогла мне сменить платье на подобное, но из более тонкой шерсти. Пока она затягивала шнуровку, я попросила:

— Ослабь немного, нянюшка.

— Осанка пострадает, Катерина Павловна, — проворчала Марфа, но ослабила.

Чулки она подала хлопковые.

— Нянюшка, так не видно же под платьем, — попыталась возразить я, с тоской думая о том, сколько возни с подвязками.

Марфа посмотрела на меня с таким выражением лица, будто я предложила выйти к гостю в ночной рубашке, но аргумент подобрала другой.

— Только выздоровели, Катерина Павловна. Надевайте. От пола холод идёт.

После колючей шерсти хлопок показался мягким, и я смирилась.

Из предложенных трёх платьев я выбрала тёмно-синее, с закрытым воротом и длинными рукавами — скромное и строгое. Для домашнего визита нежеланного гостя в самый раз. Затем Марфа усадила меня на стул и принялась за причёску. Уложила волосы наверх, выпустила несколько прядей у висков.

— Поглаже причеши, нянюшка.

— Так моднее, Катерина Павловна.

— Мне там не перед кем красоваться.

Марфа одобрительно кивнула.

— Правда ваша, голубушка.

Мне почудилась лёгкая заминка перед словом «голубушка», но, видимо, няня тоже решила, что принимать новую реальность нельзя частично.

Марфа убрала пряди, как я попросила, уложила всё гладко, закрепила шпильками из незнакомого материала.

Затем отступила на шаг, оглядела меня и произнесла одобрительно:

— Строго выглядите, Катерина Павловна. Оно и к лучшему.

Едва Марфа убрала гребень в сторону, дверь распахнулась.

Вошла Варвара Петровна, окинула меня взглядом и поморщилась.

— Что ты как монашка вырядилась.

— Разве это плохо, тётушка? — с невинным видом поинтересовалась я. — Батюшка в церкви говорил, что молодой девушке скромность к лицу.

— И в старых девах оставаться тоже к лицу?

— Это уж как Господу угодно, — смиренно ответила я.

— Шубин уже вторую чашку чая допивает, — не унималась тётка. — Переодеться некогда, так хоть локоны выпусти. — Она повернулась к Марфе: — Ну-ка.

— Не надо, нянюшка, — сказала я прежде, чем Марфа успела шагнуть ко мне с гребнем.

Варвара Петровна смотрела на меня несколько секунд.

— Дерзка ты больно стала, Катерина.

Я промолчала. Для неё дерзость, на мой взгляд — здравый смысл. Хотя, если купцу моя «Светопись» нужна, ему наплевать будет на то, как я выгляжу.

— Следуй за мной да не вздумай рот не в том месте открывать. Раз уж ты тут про скромность вещаешь, то и помни, что главное для девушки — старших слушаться.

Угу. Непременно, тётушка.

Тётя развернулась и, подождав, когда я встану за ней в кильватер, направилась к выходу.

На лестнице меня встретил запах свежей выпечки. Чувствовалось, что к встрече дорогого гостя готовились.

Холод ступеней проникал сквозь тонкую подошву домашних туфель. Пожалуй, Марфа насчёт чулок всё-таки права.

После лестницы гостиная встретила теплом: натоплено было сильнее обычного, видимо в честь дорогого гостя.

Шубин встал с кресла, едва я переступила порог.

— Екатерина Павловна. — Он поклонился с видом человека, знающего правила поведения в обществе и чувствующего себя равным среди равных. — Рад видеть вас в добром здравии.

Я, как и положено, присела в реверансе. Пока что это было единственное, что я усвоила из здешних правил. И даже теперь не была уверена, что дворянка должна перед купцом делать реверанс. Что, если тут по правилам положен простой кивок? Хуже всего то, что у Марфы этому не научишься.

— Благодарю, Фёдор Степанович.

Варвара Петровна вполголоса отдала распоряжение служанке, а едва та наполнила чаем три чашки, отослала её прочь.

Я села на указанный тётей стул, аккурат напротив престарелого жениха. Я бы на такого и в свои тридцать девять внимания не обратила, а отдавать за немолодого и пузатого молодую девчонку, какой была Катя, и вовсе кощунство.

«O tempora, o mores»*, — к месту всплыло в памяти знакомое выражение.

Оно, конечно, было знакомым, только я сама его никогда не применяла. А вот прорвалось. Похоже, Катю в пансионе чему-то учили.

Забавно будет, если выяснится, что я знаю французский. Наверняка в здешнем обществе, если я в него попаду, на нём разговаривают, как в книгах Толстого.

— Вы очень похожи на матушку вашу, Елизавету Николаевну.

Я с удивлением посмотрела на Шубина. Он изучал моё лицо, слегка сощурив глаза.

— Вы были с ней знакомы? — вырвалось у меня.

И я отметила, как тётя едва заметно поморщилась.

— Доводилось видеть. — Купец неожиданно вздохнул. — Красавица была — первая в губернии.

В голосе его что-то дрогнуло, едва заметно.

— Матушку все любили, — произнесла я с грустью и взяла на заметку.

Неслучайно он Катину мать вспомнил.

Шубин кивнул медленно, задумчиво и снова посмотрел на меня чуть дольше, чем требовала вежливость. Появилось неприятное ощущение, что он оглядывает уже приобретённый товар.

Я взяла чашку и отпила глоток. А вот это был сюрприз. Чай настоящий, хорошо заваренный, с приятной терпкостью. Вот это да! Я с удовольствием сделала ещё глоток.

Фарфор приятно грел ладони.

Варвара Петровна поставила свою чашку и повернулась к Шубину с деловитостью человека, которому некогда рассиживаться.

— Фёдор Степанович, вы хотели переговорить о «Светописи».

— Хотел, — согласился Шубин, но взгляд его ещё секунду задержался на мне, прежде чем переключиться на тётку. — Дело хорошее, перспективное. Только вести его надо умеючи. Без хозяйской руки долго не протянет.

— Вот и я о том же, — подхватила тётка. — Карл Генрихович — мастер, конечно, но голова у него только про фотографии и думает. Хозяйской руки, верно говорите, не хватает.

— А что ж Катерина Павловна думает? — Шубин повернулся ко мне. — Вы ведь нынче там были.

— Думаю, — спокойно ответила я, — что «Светопись» вполне может сама себя содержать при должном порядке в расходах.

Шубин напрягся. Он явно не ожидал такого ответа от барышни.

Варвара Петровна заговорила быстро, не давая паузе затянуться.

— Это она так думает. А на деле долги. За аренду год не плачено, Фёдор Степанович, сами знаете.

— Батюшка уплатил до первого марта, тётушка, — ровно сказала я. — Расписка сохранилась.

Шубин поставил чашку. Посмотрел на тётю молча и выжидающе.

У Варвары Петровны явно «в зобу дыханье спёрло».

— Какая расписка? — выдавила она, наконец, но её голос уже потерял прежнюю уверенность.

— Фёдора Степановича, — напомнила я с мстительным удовольствием. — Батюшка, когда совсем слёг, передавал дела дядюшке. Я при этом была. Так что долгов за «Светописью» нет.

— Не знаю, не слышала ни о какой расписке. Фёдор Степанович, а вы что скажете?

— Собирался внести оплату — помню, — помрачнев, произнёс купец. — Да только попросил отсрочку на месяц. Уже тогда дела «Светописи» не радовали.

— Вот именно, — поддакнула тётя. — А через месяц его уж не стало. Земля ему пухом.

Тётя перекрестилась.

— Я проверю в своих бумагах, — неохотно пообещал Фёдор Степанович, — только и вы уж, Варвара Петровна, у себя посмотрите. Нехорошо будет, если на сироте долг появится, которого нет.

И я отметила, как купец и тётя переглянулись. Заметила и едва различимый кивок тёти.

— А даже если и найдём бумаги… — Варвара Петровна поджала губы. — … первого марта за следующий год из каких денег платить будем?

Я пожала плечами. До приезда дяди я воздержусь, пожалуй. А то, если купец узнает, что «Светопись» далеко не убыточна, не вцепился бы в меня ещё крепче.

Хотя куда уж крепче?

Фёдор Степанович перешёл к делу:

— Если Екатерина Павловна ответит душевно на моё предложение руки и сердца, то и речи об этом не будет.

Обращался при этом купец к тётке, но взгляд его косил в мою сторону.

Видимо, так принято в этом веке: говорить о человеке в его присутствии, как будто его самого здесь нет.

Варвара Петровна, затаив дыхание, уставилась на меня.

Ну что ж, и мы так умеем. Я присоединилась к разговору о себе.

— Со всем уважением, Фёдор Степанович, — твёрдо ответила я. — Катерина Павловна пока что не собирается замуж.

Варвара Петровна охнула и всплеснула руками.

— Благодарю за угощение, Варвара Петровна. — Фёдор Степанович поднялся из-за стола. — Я, конечно, другого приёма ожидал, но настаивать не смею.

— Фёдор Степанович, да что ж такое, — всполошилась тётка. — Не в себе она после горячки. Катерина! Мы ж с тобой говорили об этом.

— Говорили, Варвара Петровна, — подтвердила я. — Да только я своего согласия не давала.

— Ну так подумайте ещё, Екатерина Павловна. — Тон купца изменился, сейчас я уловила в нём угрожающие нотки. — Время до первого марта у вас есть. Только оно быстро пробежит. Если что, долг оборудованием «Светописи» возьму.

— Это вряд ли, — спокойно сказала я. — Если не будет денег, то «Светопись» съедет до первого марта.

— Едва ли вы найдёте так быстро другое подходящее помещение под аренду в столь короткие сроки. Погубите дело вашего батюшки.

— И это если долга за этот год нет, — встряла тётя.

И я снова заметила, как она быстро переглянулась с купцом.

Вот же попала я между двумя торгашами. Как бы тётя чего с распиской не сделала.

— Всего доброго, Катерина Павловна. — Шубин поклонился и направился к выходу.

Варвара Петровна засеменила следом, но в дверях обернулась.

— Иди к себе, Катерина, провожу гостя — поговорим. — Варвара Петровна одарила меня взглядом, не предвещавшим ничего хорошего.

Я дождалась, пока стихнут шаги, и не удержалась: допила чай.

Всё-таки настоящий и заварен хорошо.

* O tempora, o mores( лат .) — «О времена, о нравы!» Цицерон, «Речи против Катилины».