Глава 9 · Разговор с дядей

Некоторое время я колебалась: сразу пойти к себе или подождать Варвару Петровну в гостиной. В принципе, без разницы. Судя по её последнему взгляду, брошенному в мою сторону, она меня везде найдёт. Я налила ещё чашку чая и принялась пить маленькими глоточками, просто наслаждаясь вкусом.

Ждать долго не пришлось.

Варвара Петровна вошла в гостиную со скорбным выражением лица, которое пришлось бы кстати на похоронах.

— Мне жаль, племянница, что ты отвергла достойного человека. Когда-нибудь ты поймёшь, что упустила свою единственную возможность. Кто возьмёт тебя замуж без приданого? Ты же не думаешь, что я Сонечкино приданое на двоих буду делить?

— Нет, конечно. Я на него и не претендую.

— Ишь ты, не пре-тен-дует она, — по слогам проговорила тётя. — Слово-то какое модное. А на что ты пред… претендуешь? На то, чтобы всю жизнь в приживалках при сестре жить? Ну что ж, образование у тебя есть, будешь нянькой да гувернанткой при своих племянниках. А ведь могла бы… — Варвара Петровна всхлипнула и вытерла глаза платком.

— Как сыр в масле… — подсказала я.

Тётя посмотрела на меня с подозрением. Видимо, с интонацией я не угадала.

— Именно как сыр в масле, — нерешительно продолжила она. — Только едва ли Фёдор Степанович после такого оскорбления зашлёт сватов в третий раз. Первый раз ты изволила притвориться и упасть в обморок, а сегодня…

— Притвориться? Вы хотите сказать, тётушка, что горячка, когда я едва не умерла, была притворством?

— Горячка — следствие твоего неразумного поведения. Не ты ли бросила в лицо одному из богатейших людей города: «Нет! Ни за что!» А уже потом свалилась в безобразный наигранный обморок. Даже упасть красиво не смогла, рухнула, как полено.

В этот момент я как раз сделала очередной глоток чая и едва не подавилась.

— Вы хотите сказать, тётушка, что, если бы я осела на пол изящно, это выглядело бы более естественно? — Мне стоило труда произнести это без сарказма.

— Это можно было бы выдать за флирт. Но Фёдор Степанович простил, узнав, что ты больна, и пришёл второй раз. — Варвара Петровна горестно вздохнула. — И то, что казалось случайностью, сегодня стало оскорблением.

— Оскорблением? — Я сощурила глаза. — Разве можно назвать вежливый отказ оскорблением? Скорее, это Фёдор Степанович своими угрозами разорить «Светопись» перешёл границы, превратив сватовство в торг.

Тётя изумлённо моргнула, выходя из образа плакальщицы на моих похоронах.

— Да что ты такое говоришь, охальница⁈ Он по доброте душевной твою жизнь устроить хотел, дело твоего отца спасти.

— Вы сами в это верите, тётушка? — не выдержала я.

Она опешила.

— Во что?

— В доброту душевную. Когда это купец своей выгоды не знал? Что вы ему пообещали за меня? Только «Светопись»?

— Да как ты смеешь?

И меня осенило. Рука застыла в воздухе, так и не поставив чашку на стол.

А точно ли это игра в одни ворота? Гораздо интереснее, что Шубин тёте пообещал… Ведь если милая тётушка весь год «стригла» фотоателье, как овечку, и готова от этого отказаться, значит, мзду ей за это купец обещал куда большую. Это надо бы обдумать и попытаться понять.

— Смею, Варвара Петровна. «Светопись» мой отец основал не для того, чтобы она в чужие руки перешла.

— Да кому она нужна?

— Мне, — твёрдо сказала я. — И вашему Фёдору Степановичу, который понимает, что дело это прибыльное.

— С чего бы? — Варвара Петровна начала закипать. — Одни убытки с твоей «Светописи». Если бы я из хозяйственных денег последние два месяца на спирт да на всякие аптечные порошки и вонючие жидкости не выделяла, то и вовсе всё остановилось бы.

— Хорошо. — Я вскинула подбородок и пристально посмотрела тёте в глаза. — Поговорю сегодня с дядей. Сама займусь «Светописью», чтобы вам на неё больше не надо было тратить свои деньги. В столицах, говорят, фотография всё моднее и моднее становится. Глядишь, и заработаю себе на приданое.

У Варвары Петровны чуть глаза из орбит не вылезли.

— Заработаешь? Да когда это дворяне делами занимались? Говорю ж тебе, бестолковая, Фёдор Степанович из милости…

— Нет, тётушка, в милость купеческую я не верю. Да и не хочу я за старика идти. Даже гувернанткой у племянников лучше быть. Батюшка в гробу перевернётся, если я дворянство на сытую жизнь променяю.

Варвара Петровна побагровела.

— Перевернётся! — Голос у неё сорвался. — Да батюшка твой и сам без гроша помер, вот и всё его дворянство! Одна гордость осталась, а с гордости сыт не будешь! Чем тебе купец не угодил, чтобы ты нос задирала?

— Однако же сами вы предпочли выйти за дворянина не из богатых, — заметила я. — И для Сони, насколько я понимаю, тоже не купца ищете.

— А это тебя не касается, — отрезала тётя.

— Не касается, — миролюбиво согласилась я. — Насчёт «Светописи» я с дядей поговорю сегодня. Думаю, моих знаний арифметики хватит, чтобы разобраться: прибыль там или убытки, при том что посетителей стало больше, чем при батюшке.

Варвара Петровна побледнела. В глазах мелькнула тревога.

А ну как дядя узнает о её махинациях. А ведь он узнает, и сегодня же.

— Не думаю, что у Дмитрия Александровича найдётся время делами «Светописи» заниматься, у него своих дел много, — процедила она. — Нечего тебе его отвлекать. Иди к себе, Катерина.

— Вот потому и поговорю, что раз ему некогда, — заявила я, поднимаясь. — Сама займусь «Светописью», пока она совсем в упадок не пришла.

Поднявшись наверх, я обнаружила в своей комнате двух девиц. Одна перекладывала вещи в комоде, вторая перестилала постель. Марфы не было.

Приборка приборкой, а, кажется, я предусмотрительно листок с аргументами не оставила здесь. Хотя, возможно, это у меня уже паранойя началась.

Пожалуй, всё-таки паранойя.

Девушки быстро и качественно прибрали комнату. Я сделала вид, что смотрю в окно, но искоса на них поглядывала. Чёткие, отточенные движения. Нос, куда не надо, ни одна не совала.

В комод уложили свежее бельё вместо того, которым застелили постель. В верхний ящик, куда вчера Марфа по моей просьбе убрала письменные принадлежности, они не заглянули, по крайней мере при мне, то есть на обыск непохоже.

Затем одна из девушек, подобрав юбки, вымыла пол. Вторая одновременно с ней протирала пыль. Закончив приборку, они ушли.

Я подождала, пока стихнут шаги, сбегала в соседнюю комнату и забрала свой листок.

Вернулась Марфа.

— Нянюшка, как только Дмитрий Александрович приедет — скажи мне сразу.

Марфа кивнула.

— Пойду спрошу Тимофея. Может, знает, когда барин вернётся.

Марфа ушла, а я достала из комода чернильницу и бумагу.

Пока есть время, можно переписать список реагентов. Если получится поговорить с дядей, то этот, скорее всего, ему отдам.

Я обмакнула перо и вывела первое слово: «Нитрат». Оно получилось корявым, к тому же на последней букве расплылась жирная клякса.

М-да, я и шариковой ручкой ровнее не написала бы. Но там хоть без кляксы обошлось бы. А я ещё нос воротила, когда в конторской книге после почерка Катиного отца увидела каракули тёти.

Я вздохнула. С такими каракулями Штирлица раскроют за пару секунд. Нужно больше бумаги, больше времени и желательно образец Катиного почерка. А этот список придётся прятать ещё тщательнее, чем бумагу от Карла Генриховича.

Второй раз нитрат серебра получился без кляксы. Йодид калия — тоже вполне читаемым. На бромиде калия перо зацепило бумагу, и вуаля: снова клякса.

Я промокнула её пузатым пресс-папье и продолжила. Спирт. Пирогалловая кислота. Гипосульфит натрия.

Строчки вышли кривыми и украшенными четырьмя кляксами.

Цифры я переписывать не стала. В этом не было смысла. Порядок я и так помнила: против ста пятидесяти, а то и ста шестидесяти, записанных Карлом Генриховичем, от шестидесяти до восьмидесяти в конторской книге.

Доход с апреля по декабрь по тетради Карла Генриховича составил тысячу триста девяносто рублей. В записях Варвары Петровны значилось шестьсот восемьдесят. Разница — семьсот десять. За девять месяцев.

Ещё раз прикинула расходы: жалование Карлу Генриховичу за те же месяцы — двести семьдесят, реагенты и стекло — около ста пятидесяти. В остатке — девятьсот семьдесят. Аренда Шубину уплачена отцом до первого марта: расписка это подтверждает. Но первое марта уже близко, и следующие триста пятьдесят рублей взять неоткуда. Зато доход за десять месяцев осел где-то у тётушки.

Мне не хватало знаний. Девятьсот семьдесят — это много или мало? Для меня, пережившей девяностые, когда зарплата исчислялась миллионами, понять было сложно. Будем, значит, собирать всё по крупицам.

Главное, что, по словам Карла, после перехода на мокрый коллодий цена упала и количество клиентов увеличилось. Ателье умирать не собирается, потому-то Шубин вокруг него и крутится: чует деньги.

Свои каракули я убрала под скатерть на столе, предварительно убедившись, что чернила просохли. Листок Карла Генриховича сложила вчетверо и спрятала в рукав.

Я откинулась на спинку кресла и усмехнулась. Пока я просматривала ролики в ютубе и гуглила, мне казалось, что будет очень круто, если фотодело в одном отдельно взятом уезде шагнёт лет на двадцать вперёд. От мокрого коллодия с длинной выдержкой — к сухому желатину с короткой.

Преимущества очевидны. Фотографу не придётся таскать с собой палатку, чтобы сразу же проявлять пластины. Людям не придётся сидеть неподвижно, не моргая, по полминуты. Можно спокойно ходить по городу и снимать даже уличные сценки. И сухие пластины можно таскать с собой сколько угодно. И проявлять хоть на следующий день.

Вот только из процесса перехода я запомнила всего две вещи: нужно этот желатин сварить — это раз, и нужно бромид калия с нитратом серебра в этом желатине соединить при температуре примерно пятьдесят градусов и в таком состоянии продержать от трёх до пяти часов — это два. Отсюда две проблемы: первая — желатин должен быть чистым, иначе пятна и разводы, вторая — обеспечить пятьдесят градусов на протяжении длительного времени в мире, где нет нормального градусника. Или есть?

Короче, столкновение с реальностью оказалось жёстким. Поэтому хватит, Катя, фантазировать. Нам и на мокром коллодии будет неплохо, если отодвинуть от управления Варвару Петровну.

— Катерина Павловна, — услышала я негромкий голос Марфы Григорьевны. — Вы никак уснули.

— Нет, нянюшка, я просто задумалась.

— Приехал, стало быть, Дмитрий Александрович и сразу в кабинет к себе ушёл.

— А Варвара Петровна?

— Она там же, с ним. И вечерний чай велела туда подать.

— Значит, и мне пора.

Я встала, одёрнула платье.

— Ну, нянюшка, пожелай мне удачи.

Марфа Григорьевна молча перекрестила меня.

Я спустилась по лестнице на первый этаж и направилась к кабинету. У двери замедлила шаг. Она была прикрыта неплотно.

— … пришёл по делу, — донёсся из кабинета взволнованный голос Варвары Петровны. — Он ведь уж давно ждёт выплаты долга. А Катя ему такое наговорила — я чуть со стыда не сгорела. Фёдор Степанович поднялся и ушёл. И что теперь? А ежели в суд подаст?

Ну, всё ясно. Я постучала и вошла, не дожидаясь ответа.

— Добрый вечер, дядюшка. Кажется, я вовремя.

Дмитрий Александрович поднялся мне навстречу. Затем указал на свободное кресло.

— Садись, Катя.

Варвара Петровна выпрямилась, поджала губы и посмотрела на меня недобрым взглядом.

Медлить я не стала.

— Какой долг? — спросила я.

— За аренду, — отрезала тётка. — За этот год не плачено.

— Батюшка платил. Я помню.

Дмитрий Александрович чуть нахмурился.

— Павел всегда платил аккуратно. — Он повернулся к жене. — Варвара, где папка по «Светописи»?

— В шкафу, где всегда. Только нет там никакой расписки. А без расписки и доказательства, что оплачено, нет.

Дмитрий Александрович достал папку.

— Катя, откуда ты знаешь про оплату? — спросил он, развязывая тесёмки.

— Батюшка, когда совсем слёг, вам передавал дела. Я при этом была. Там была расписка. Неужто вы не помните?

Дядя потёр лоб.

— Вроде что-то было. Но ведь почти год прошёл.

Он раскрыл папку и начал перебирать бумаги. Медленно, аккуратно, лист за листом.

— Здесь нет.

Я стиснула зубы. Ну тётя, подсуетилась зараза. Успела вытащить.

— Батюшка всё ещё и в конторской книге записывал, — подсказала я.

Дмитрий Александрович достал книгу. Открыл на нужной странице. Я подошла ближе. Мы оба смотрели на запись за март прошлого года: аренда — триста пятьдесят, жалование Карлу за март — тридцать, химикаты на март — двадцать. И остаток — тридцать рублей с предыдущего месяца.

— Вот, — сказал дядя, — запись есть.

— Запись есть, а расписки нет, — немедленно отозвалась Варвара Петровна, и в её голосе я уловила торжество. — Так об этом сегодня разговор и был. Фёдор Степанович сам говорил: Павел Александрович собирался заплатить, да месяц отсрочки попросил. И не успел. Вот и нет расписки.

Дядя молчал, глядя в книгу.

— Он сироту пожалел, — продолжила тётка, прикладывая платок к глазам. — Не стал сразу аренду требовать, а год-то плохой был, тяжёлый. Вот долг и остался. Так что триста пятьдесят рублей долга, да первого марта ещё триста пятьдесят внести. Семьсот рублей, Митя.

— Но ведь была же расписка! — Я не выдержала. — В этой папке была, я сама видела!

Варвара Петровна промокнула глаза платком и посмотрела на дядю с укором.

— Вот видишь, Митя, как она разговаривать стала. Голос на меня повышает, что-то требует.

Я сделала вдох и медленный выдох.

— Хорошо, — спокойно произнесла я. — Тогда другой вопрос. Как так получилось, что за год денег на аренду не набралось?

— Так ведь вот. — Варвара Петровна всплеснула руками. — Все цифры перед тобой. Фотографу платила, на его вонючие смеси оставляла. А остальное всё на тебя и уходило. Себе ни копейки не взяла, порой даже из хозяйственных добавляла.

Я молча достала листок и положила перед дядей.

— Вот цифры, Дмитрий Александрович, — сказала я ровным официальным тоном. — Сегодня была в «Светописи». Карл Генрихович выписал за последний год.

Дядя уткнулся в листок. Затем перевёл взгляд на страницу конторской книги. А я посмотрела на тётку. Она позеленела.

— Немец соврёт — недорого возьмёт, — выпалила она. — Наверное, сам и прикарманил.

— Только если немец прикарманил, — тихим голосом, в котором я уловила грозовые нотки, начал дядя, — зачем бы он Кате эти цифры показал?

Он поднял тяжёлый взгляд от листка и посмотрел на жену. Варвара Петровна съёжилась.

— Митя, я всё объясню… — пролепетала тётушка.

— Катя, выйди, — попросил дядя. — У нас тут разговор будет.

Я поднялась.

— Дядюшка, одно только скажу. Батюшка доверил вам и меня, и управление моим наследством. И я вам очень благодарна. Только с этого момента я бы хотела сама со «Светописью» разобраться. Она уже сейчас прибыль приносит. В этом году ещё лучше будет.

Я направилась к двери. Открыла и едва не столкнулась с Тимофеем. Он спешил с докладом.

— Его сиятельство граф Корсаков пожаловали, — доложил дворецкий.

Корсаков вошёл следом так стремительно, что я отступила назад. Тут уж стало не до реверансов: спасибо, что не споткнулась.

— Все заинтересованные лица в сборе, — произнёс он с лёгкой усмешкой. — Екатерина Павловна, а вы куда? Задержитесь.