Глава 10 · Строгий проверяющий

«А вас, Штирлиц, я попрошу остаться…»

Я с трудом удержала неуместный смешок, слишком уж не вовремя в моей голове заговорил шеф гестапо.

— Дядюшка? — Я вопросительно посмотрела на родственника.

Тот уже вышел из-за стола, чтобы поприветствовать Корсакова.

— Да, Катя, останься. Я правильно понимаю, Алексей Дмитриевич, вы по делам опеки? — спросил дядя.

— Правильно. — Корсаков пожал руку Дмитрию Александровичу.

Но тон его был настолько ледяным, что даже я поёжилась.

Дядя указал Корсакову на кресло, а сам остался стоять. Я, уже не спрашивая разрешения, тихонько пристроилась на краешке дивана. Спина прямая, руки сложены на коленях.

— Вы тоже садитесь, Дмитрий Александрович, — по-хозяйски распорядился Корсаков. — Разговор потребует времени.

— Приказать подать чаю? — Голос дяди дрогнул.

— Позже.

Я обвела глазами присутствующих. То, что Варвара Петровна уже несколько раз поменяла расцветку, сложно было не заметить. Мне её было совершенно не жаль. Надеюсь, она не успела потратить все прикарманенные деньги, и дядя вытрясет из неё на оплату аренды, а может, и не придётся платить семьсот рублей, если тётя поймёт, что вернуть расписку в её же интересах.

В случае чего я признаюсь, что вчера заходила без него в кабинет и эту самую расписку в руках держала. Я ведь могла отправиться на поиски родного дяди? Могла. А увидев документы своей «Светописи», могла туда нос сунуть? Тоже могла.

Но это потом, а пока мне было интересно, каким ветром принесло предводителя команчей, и почему он так грозен.

Дмитрий Александрович сел в кресло напротив Корсакова, и я отметила, как пальцы дяди сжали подлокотники — да так, что костяшки побелели.

Волнуется? Есть из-за чего. Начальство пришло явно не с похвалой, да ещё и в аккурат на семейные разборки.

— Дмитрий Александрович, мы с вами только вчера говорили о вашей подопечной. Вы уверяли, что всё нормально. А сегодня мне принесли известие, что ваша супруга оказывает давление на Екатерину Павловну с целью устроить мезальянс. Так ли это?

Ух ты! Григорий Иванович подсуетился, не иначе. Он же вчера сказал: «Я сам сообщу кому следует».

Ай да доктор, ай да… молодец. Поздновато немного. Я уже сама отбилась, но всё равно приятно.

— Этот вопрос уже решён, так ведь, Варвара Петровна? — Дядя грозно посмотрел на жену.

— Так, — подтвердила она, заискивающе улыбаясь. — Фёдор Степанович Шубин действительно сватались, да только Катерина Павловна ему отказали. Я не настаивала.

Не настаивала она… Да и Корсаков вряд ли поверил.

— Что скажете вы, Екатерина Павловна? Так ли это? — Его синие глаза смотрели выжидательно.

Я вздохнула и неохотно подтвердила:

— Так.

Ну а что ещё я могла сказать? Что мне выволочку устроили и пытались давить через мнимые долги, непонятно откуда взявшиеся на моём наследстве? Но ведь дядя на моей стороне и вроде как собирается разобраться по-семейному. Не очень хорошо его подставлять. Вот если бы он к тёте присоединился… сдала бы со всеми потрохами.

Однако, с другой стороны, если не дам понять, что давление всё же было, Корсаков может решить, что я взбалмошная девица, которая, чтобы внимание к себе привлечь, доктору ерунды наговорила. И опять же Григория Ивановича при этом подведу.

Выручил меня сам Корсаков.

— Хорошо, если так, — строго сказал он. — Вы, Екатерина Павловна, должны знать свои права и не опасаться отстаивать себя. Даже в церкви перед венчанием у вас есть право сказать, что идёте под венец против своей воли.

— Да, — кивнула я и посмотрела прямо в синие глаза. — Теперь знаю. Мне недавно это объяснили.

Слово «недавно» я намеренно подчеркнула. Вот так, пожалуй, хорошо. Намекнула, что давление было. Теперь же после посещения Корсакова всем, в том числе и ему, стало понятно, что больше никто не посмеет требовать от меня этого замужества.

— Но это не всё, — продолжил Корсаков зловещим тоном, от которого у меня по спине промчался полк мурашек. — На прошлой неделе к стряпчему уездного суда обращались от вашего имени с вопросом, нельзя ли заложить дом Вересаева Павла Александровича.

У меня глаза широко раскрылись. Вот это новость! И кто же это у нас такой любознательный?

— Что? — Дмитрий Александрович был настолько поражён, что рука его потянулась к вороту: ослабить давление. — Быть такого не могло, — прохрипел он. — Даже мыслей подобных не было. Это же наследство Екатерины.

Дядя перевёл взгляд на жену в поисках поддержки. А за его взглядом последовал и взгляд Корсакова, и мой туда же.

Лицо Варвары Петровны было свекольного цвета.

Ну давай, милая тётушка! Выкручивайся. Оказывается, ты и тут лапу пыталась наложить.

Варвара Петровна быстро взяла себя в руки.

— Я беспокоилась о наследстве племянницы, — заявила она с видом оскорблённой добродетели. — Фёдор Степанович говорил вчера о долге за аренду. Я хотела узнать, можно ли заложить дом, чтобы долг закрыть и «Светопись» сохранить. Для неё же старалась. Дмитрий Александрович, подтвердите, мы ведь как раз дела «Светописи» обсуждали, всё ли там ладно.

Дмитрий Александрович открыл рот и закрыл. Пауза затянулась на секунду дольше, чем нужно.

— Действительно обсуждали, — сказал он наконец осторожно. — Только что.

Корсаков заметил заминку, и на его лице появилось скептическое выражение.

Он уже собрался задать следующий вопрос, но я его опередила. Пожалуй, пора было выручать дядю.

— Алексей Дмитриевич, позвольте, я скажу. Со «Светописью» как раз всё ладно. Перед вашим приходом я говорила с дядюшкой о том, что намерена сама ею заниматься. Не думаю, что понадобится что-то закладывать. Долгов на «Светописи» нет. Я разбирала бумаги и видела расписку Шубина. Аренда оплачена до первого марта сего года. «Светопись» я вчера посетила. Карл Генрихович доложил, что дела за последний год стали лучше, чем за предыдущий. У Варвары Петровны тоже есть все записи, мы как раз собрались изучить отчёты Карла Генриховича, которые он ежемесячно ей предоставлял. Но мне и разговора с ним хватило, чтобы понять: будет чем заплатить аренду первого марта за следующий год. Правда, тётушка?

— Правда, — процедила Варвара Петровна, пытаясь скрыть ненависть во взгляде, обращённом на меня.

Дядя едва заметно выдохнул и ослабил хватку на подлокотниках кресла. На его лице появилась сложная смесь облегчения и стыда. О том, что отчёты велись ежемесячно и где-то там складировались у его супруги, он узнал только сейчас и, несомненно, всё понял.

Понял, похоже, и то, что я его не подставлю. Во всяком случае, посмотрел на меня с благодарностью и надеждой.

Взгляд Корсакова тоже изменился. В нём появился интерес. Хотя и не без толики сомнений.

— Екатерина Павловна, — произнёс он, подаваясь вперёд. — Искренне удивлён.

Интересно чем? Связной речью несовершеннолетней девицы?

— Буду рад, если всё разрешится к лучшему. — В голосе Корсакова появилась обманчивая мягкость. — Но раз уж я здесь, позвольте мне, как представителю опеки, взглянуть на бумаги «Светописи». Вы всё-таки ещё очень молоды. Справитесь ли? Мне необходимо удостовериться, что с вашим наследством всё в порядке.

Э-э-э… Оно, конечно, благородно — удостовериться, что я и сейчас не под давлением. Но что ему показать? Журнал с убыточными поддельными цифрами, расписку, которую стащила тётя?

Едва Варвара Петровна вышла за бумагами, в кабинете воцарилось душное давящее молчание. И если Корсаков внешне был спокоен и холоден, то дядя заметно нервничал: ёрзал в кресле, вздыхал, потирал подбородок, мучил пуговицу на сюртуке, рискуя оторвать.

А тётушка всё не шла. Ещё что-нибудь прятала? Может, и так. Едва ли то, что я уже озвучила. На этом её уже поймали. Но кто знает, что ещё она могла скрывать от своего доверчивого мужа?

Наконец, тётя появилась с кипой кое-как сложенных мятых листов. Ну да, документы, которые нужны, именно так и хранят.

Дядя быстро поднялся с кресла и буквально выхватил бумаги из рук жены.

— Наверное, лучше вам за стол сесть, — предложил он гостю осипшим голосом. — Будет удобнее.

Корсаков молча обошёл стол и устроился в хозяйском кресле. Взял верхний лист. Просмотрел неторопливо. Видно было, как взгляд его скользит по строчкам, останавливаясь в заинтересовавших местах. Дочитав, отложил в сторону. Взял второй лист… третий.

Дядя молча наблюдал. По лицу Варвары Петровны можно было прочесть только то, что её незаслуженно обидели.

Я вздохнула. У каждого своя правда. Я ей, в принципе, не родственница, а лишний рот в семье. Хотя… лишний-то лишний, а поживилась она знатно.

— Доходы, судя по записям, неплохи, — произнёс наконец Корсаков, не поднимая взгляда. — А расходы каковы?

Дмитрий Александрович растерянно оглянулся на жену. Варвара Петровна поджала губы, словно говоря: «Сами разбирайтесь».

Ну что ж, твой выход, Катя.

Я поднялась с дивана, обошла стол и встала рядом с Корсаковым.

— Позвольте. — Я протянула руку к листу.

— Кресло Екатерине Павловне, — велел он негромко, ни к кому конкретно не обращаясь.

Но дядя отреагировал моментально, подвинув мне своё кресло. Сам пересел на диван.

Корсаков немного отодвинулся, но всё равно мы оказались слишком близко. От него пахло табаком и немного цитрусом. Интересно, это парфюм такой?

Замедлилась я всего на пару мгновений, но, видимо, тётя восприняла это как растерянность и посмотрела на меня с торжествующей усмешкой.

Вроде как: «А вот мы сейчас увидим, Катенька, на самом деле ты умная или так, выделывалась». Слова «выделывалась» в лексиконе тёти, скорее всего, не было. Но взгляд её выражал нечто подобное.

Я мысленно усмехнулась и посмотрела на лист. Мне подвернулся отчёт за декабрь. Лист, исписанный мелким красивым почерком Карла Генриховича.

— Декабрь, — произнесла я ровным голосом. — Доход — сто семьдесят рублей. Жалование Карлу Генриховичу — тридцать. На материалы для работы при моём отце уходило примерно сто пятьдесят — сто восемьдесят в год. Но учитывая то, что Карл Генрихович перешёл с дагеротипа на коллодий, думаю, стоит заложить как минимум двести. Это примерно семнадцать в месяц. Округлим для удобства до двадцати.

Корсаков хмыкнул. Держись, предводитель, я только разгоняюсь.

— Аренда, если её раскидать на двенадцать месяцев, — это двадцать девять. Ну пусть тридцать.

Я на секунду замолчала, глядя на цифры. Тридцать плюс двадцать — полтинник. Сто семьдесят минус тридцать, минус пятьдесят…

— Чистая прибыль за декабрь — девяносто рублей.

Дядя издал странный звук: то ли кашлянул, то ли поперхнулся. Только Варвара Петровна не сдалась.

— Остальные месяцы были куда скромнее, — немедленно встряла она.

— Знаю, — невозмутимо согласилась я. — Самый слабый месяц — июнь. Доход — сто сорок, на тридцать рублей меньше декабря. Следовательно, прибыль — шестьдесят. Но это исключение. С апреля по декабрь был устойчивый рост. От Ста сорока до ста семидесяти рублей в месяц. Среднее арифметическое — сто пятьдесят пять в месяц. Умножаем на девять. Я уже сосчитала сегодня. Могу сказать точно: тысяча триста девяносто. Это доход. Теперь о прибыли. Если учесть, что аренда за текущий год уплачена, и нам надо вычесть только зарплату фотографа и расходы на реактивы, то остаток составит девятьсот семьдесят рублей. И это только за девять месяцев. А у нас ещё январь этого года. Данных за него я пока не видела, но, думаю, среди этих бумаг и они найдутся.

Я замолчала. В кабинете стало тихо.

Дядя смотрел на меня с изумлением. Корсаков… тоже смотрел. Я видела это боковым зрением, но не рисковала повернуть голову в его сторону. Варвара Петровна пребывала в потрясении. Мои девятьсот семьдесят прибыли против её шестисот восьмидесяти дохода заметно отличались.

— Я впечатлён, — произнёс Корсаков бархатным голосом, и я уловила в нём уважительные нотки. — Продолжаем, Екатерина Павловна?

Я резко выдохнула и молча кивнула.

Руки Корсакова начали быстро перебирать бумаги, передавая их мне одну за другой. Я невольно засмотрелась на его длинные пальцы.

Ему бы на рояле играть… Тьфу ты… Опять я не о том.

Отчёт за апрель. Июнь. Август.

Я просматривала каждый лист и откладывала в сторону. Нужно будет разложить их по порядку.

Май. Апрель. Октябрь.

Всё вперемешку.

И вдруг знакомый корявый почерк.

— А вот и расписка! — торжествующе воскликнула я.

Варвара Петровна всплеснула руками.

— Вот странно-то! Не понимаю, как она сюда попала.

Всё-таки есть у меня сила воли. Иначе смешок задавить не получилось бы.

Я сложила бумаги аккуратной стопочкой и встала.

— Дядюшка, позвольте взять всё это к себе. А также папку с договорами и конторскую книгу. Посижу вечером, посчитаю как следует. А утром пойду в «Светопись».

Дмитрий Александрович растерянно посмотрел на Корсакова.

— Алексей Дмитриевич, как вы полагаете… справится?

Корсаков поднялся.

— Судя по тому, что я только что слышал, — сказал он, — Екатерина Павловна в этих вопросах разбирается лучше всех присутствующих. Не вижу причин сомневаться. Но вы всё же присматривайте.

Я посмотрела на Корсакова исподлобья. Что значит присматривайте? И кого назначат надзирателем?

Предводитель явно оценил мой взгляд и поспешил исправиться. Как оказалось, он имел в виду другое.

— Дело для вас новое, — извиняющимся тоном пояснил он, — к тому же нечасто юные барышни подобными вещами занимаются. Не все вас воспримут всерьёз.

Чувство собственной важности мурлыкнуло у меня в душе. Получается, этот предводитель всё-таки воспринял?

— Дмитрий Александрович может и советом помочь, и с нужными людьми свести. — Он помолчал. — Да, вчера я заглянул в «Светопись», посмотрел, как работает Карл Генрихович. Фотографию у него сделал. Вам повезло, Екатерина Павловна, что ваш отец такого мастера нашёл. Дело достойное и в хороших руках приумножится. Я со своей стороны буду рассказывать о вашем ателье знакомым.

— Спасибо, Алексей Дмитриевич, — воспрянул духом дядя.

Лицо его просветлело. Выглядел он сейчас как человек, чудом избежавший казни.

— Забирай бумаги, Катенька, — ласково сказал он. — Пусть у тебя будут. Раз Алексей Дмитриевич сказал, что ты справишься, значит, так и будет. А я чем смогу…

— Спасибо, дядюшка. И вам спасибо, Алексей Дмитриевич.

Корсаков пожал дяде руку и повернулся ко мне.

— Признаться, не ожидал подобной осведомлённости от юной барышни, Екатерина Павловна. Очень вы меня приятно удивили.

Я почувствовала себя котом Матроскиным. Но шуточку: «Я ещё и вышивать умею» — придержала.

Корсаков сделал шаг ко мне, и я по наитию протянула руку.

Взгляд синих глаз встретился с моим, а затем Корсаков наклонился и поднёс мою руку к губам.

Обоняние снова поймало аромат цитруса. Лёгкое прикосновение, и вся рука от запястья до плеча покрылась гусиной кожей, а щёки обожгло жаром.

— Удачи вам со «Светописью», Екатерина Павловна. Прощайте.

На красивых губах Корсакова мелькнула улыбка, которая показалась мне самодовольной.

Вот я ворона! Стою и пялюсь на него, как зачарованная. И он прекрасно это понимает. Да на этого предводителя команчей, поди, все встречные барышни смотрят, раззявив рот.

— Прощайте, Алексей Дмитриевич. — Я постаралась произнести это как можно ровнее.

Про себя добавила: «Глаза б мои тебя не видели!»

— Может, всё-таки чаю, Алексей Дмитриевич? — спросил дядя, пропуская Корсакова вперёд.

— Благодарю, но в другой раз. Время уже позднее, а мне ещё в одно место надо заехать.

Дядя вышел вслед за гостем. В дверях, однако, задержался и повернулся ко мне.

— Катя, — произнёс он мягко, — как отнесёшь бумаги, выходи к вечернему чаю в столовую. Хватит тебе наверху сидеть. Ты уже выздоровела.

— Хорошо, — улыбнулась я.

На жену дядя даже не взглянул.

Дверь закрылась.

Варвара Петровна выждала секунду.

— Умна ты стала не по годам, — прошипела она. — Не надейся, что тебе это с рук сойдёт. Фёдор Степанович не из тех, кто стерпит оскорбление.

Я вздохнула и промолчала. Смысл что-то отвечать?

Не спеша уложила спасённые бумаги в папку «Свѣтопись», подхватила её и конторскую книгу и направилась к выходу.

— И на Корсакова рот не разевай, — зло бросила тётя вслед. — Не про тебя он.