Глава 11 · Дневник

В комнате было пусто.

Я с грохотом опустила на стол отвоёванные в честном сражении документы и задумалась. Двери здесь не запирались. Сейфа, скорее всего, даже у дяди в кабинете не было.

И где я могу их оставить? Или в этом пока нет необходимости?

Едва ли тётя прямо сейчас придёт пакостить. Те документы, что она принесла, ей теперь нет смысла прятать. Конторская книга ценности не представляет. Она в запущенном состоянии, теперь её придётся заполнять мне. Остаются те документы, что в папке, из которой Варвара Петровна не так давно утащила расписку. Вот расписку прежде всего и стоит спрятать, а ещё договор на аренду.

Я раскрыла папку, чтобы проверить, что там есть ещё.

Ой! А вот и не только договор. Я просматривала листок за листком. Как же сложно всё-таки после мира, где все договоры печатались на компе, а не писались от руки, вчитываться в разные виды почерков.

Договор с аптекой Краузе — это название я уже слышала — на поставку почти всех необходимых компонентов. Отдельно договор с каким-то купцом Прохоровым на поставку коллодия.

Все договоры подписаны ещё Катиным отцом. И все рассчитаны на год. Я просмотрела даты. Ёшкин кот! С аптекой год заканчивается через пять дней, с Прохоровым — через три.

Это я вовремя заглянула.

Дверь тихонько скрипнула.

— Катерина Павловна…

— Заходи, нянюшка.

Марфа вошла, плотно притворив за собой дверь, и сразу окинула взглядом стол с разложенными бумагами.

— Куда всё это деть? — спросила я. — Двери здесь не запираются.

Марфа помолчала секунду, потом подошла к комоду, выдвинула нижний ящик и достала со дна небольшой ключ.

— Вот. — Она протянула его мне. — Нижний ящик запирается. Два ключа от него есть. Один я у себя храню. Второй тут, если вдруг вам понадобится.

Я взяла ключ.

— Какая же ты предусмотрительная, нянюшка. Спасибо.

Марфа наклонила голову и сдержанно улыбнулась. Чувствовалось, что похвала ей приятна.

Я сложила расписку, договор аренды и оба договора на поставку в отдельную стопку, убрала в нижний ящик и заперла. Ключ повесила на шнурок под платье — пусть будет при мне.

Марфа проследила взглядом и одобрительно кивнула.

Дверь приоткрылась. Заглянула одна из тех девушек, что прибирались у меня и приносили еду.

— Барин велели передать: просят к вечернему чаю.

Несколько дней я уже в доме, а с обитателями незнакома. Так недолго и проговориться где-нибудь.

— Сейчас, — сказала я. — Подожди в коридоре.

Девушка вышла. Я повернулась к Марфе и спросила шёпотом:

— Как её зовут и вторую тоже?

— Эту — Глаша, — так же тихо ответила та. — Вторую — Поля.

Я кивнула и вышла.

В столовой уже горели свечи. Стол был накрыт по-домашнему: самовар, хлеб, масло, варенье в розетках, нарезанный пирог с капустой. Дядя сидел во главе стола один и указал мне на место слева от себя.

— Садись, Катенька, — предложил он, и в голосе его была такая неожиданная теплота, что у меня защипало в глазах.

Не привыкла я к такому.

Я оглядела стол. Приборы были на двоих.

Дядя сам ответил на невысказанный вопрос:

— Голова у Варвары Петровны разболелась. Прилегла.

Ну ещё бы у неё теперь не разболелось ничего. Сейчас начнётся симуляция за симуляцией из-за жестокосердной племянницы.

Я вздохнула и села. Дядя некоторое время молчал, глядя в свою чашку.

Наверное, стоило как-то извиниться за сегодняшнюю нервотрёпку, но он опередил. Поднял взгляд на меня.

— Спасибо тебе.

— За что? — искренне удивилась я.

— Что перед начальством не стала всего рассказывать, — сказал дядя негромко. — Виноват я перед тобой. Не сумел вовремя разобраться в делах. Понадеялся… — Он помолчал. — Теперь всё по-другому будет. Завтра поговорим обо всём обстоятельно. Знакомься с бумагами, говори, что нужно.

Я налила себе чай из заварника и долила воды из самовара. Всё это время думала, о чём именно сейчас стоит говорить, а о чём — нет.

Это я в своё время привыкла решать все вопросы за чашкой чая, а тут память Кати ненавязчиво подсказала, что за столом говорят только о приятном.

Похоже, дядя уловил мои колебания.

— Тебя что-то беспокоит прямо сейчас?

Я кивнула.

— Говори, — подбодрил он. — Много времени упущено. Не будем откладывать разговор.

И я решилась, раз уж сам спросил.

— Договоры на поставку материалов для ателье заключались на год ещё папенькой. С аптекой Краузе на основные ингре… смеси срок истекает через пять дней, с купцом Прохоровым на коллодий — через три. Их надо продлить.

Дядя поднял взгляд, и лицо его просветлело.

— Через три дня? Так завтра же и поедем.

Кажется, он готов был и прямо сейчас бежать, лишь бы исправить ошибки своей супруги.

— Погоди, дядюшка. — Я покачала головой. — Мне сначала надо разобраться, что и в каком количестве нужно. Оборот у ателье растёт, вероятно придётся говорить об увеличении поставок. Я сегодня сяду с бумагами, завтра зайду в «Светопись» — всё посчитаю. Вот после этого уже к купцам. Иначе разговор без точных цифр получится?

Дмитрий Александрович посмотрел на меня с некоторым удивлением.

— Как же разумно ты рассуждаешь, Катенька. Ты сейчас очень на Пашу похожа. — Он понурил голову, видимо уходя в воспоминания о своём брате, а потом вздохнул и снова поднял на меня глаза. — Как скажешь. Я готов, когда понадоблюсь.

Я почувствовала, как отпускает что-то внутри.

— Спасибо, дядюшка.

Он только махнул рукой. Но по лицу было видно, что доволен. Наверное, и сам рад, что может для меня сделать хоть что-то конкретное.

Был у меня ещё один вопрос, который за столом точно не стоило поднимать. Как изъять у Варвары Петровны хотя бы необходимую часть денег для того, чтобы первого марта с Шубиным за аренду рассчитаться? Я, конечно, и об этом спрошу, не постесняюсь. Но позже. А сейчас, когда за столом установилась тёплая семейная атмосфера, мне хотелось только одного: наслаждаться ею.

Мы поговорили о каких-то мелочах, я — о чае и о вкусном пироге. Дядя — о том, что Масленица скоро и что он уже справлялся у Корсакова о приглашениях на губернаторский бал. Корсаков обещал похлопотать. Я больше слушала, потому что для меня это был теперь вопрос, как встроиться в этот мир. Известие про бал меня встревожило. Там ведь танцевать надо.

— Дядюшка, — решилась я. — Я так давно не танцевала. Что, если я не справлюсь?

— Софья завтра приедет из пансиона, — ответил он. — Она тоже волновалась об этом. Приглашу вам учительницу по этикету. Лишнее повторение лишним не будет.

После чая я поднялась к себе, разложила на столе конторскую книгу, папку и отдельные листки с цифрами Карла Генриховича.

Но перед глазами всё ещё был самовар, а в душе — тепло от вечернего чаепития.

Что ж ты, Катя, не цеплялась за эту жизнь? И росла ты при живом отце, и дядя тебе не чужой. Я вот своих родителей просто не знала.

Тяжёлые времена были, когда родилась. Меня нашёл детдомовский дворник Игнат прямо в парке на скамье, когда шёл на работу ранним утром. Спасибо неизвестной матери, хоть в одеялко тёплое завернула, и морозы уже ослабели. В честь дворника я и фамилию получила: Игнатьева.

Но тут уж закон такой общечеловеческий: что имеем — не храним. Сколько раз я с жадностью смотрела на детей, капризно орущих на своих родителей… Да что там говорить…

Соберись, Катя, работать будем. А дядя… Дядю будем беречь и поддерживать.

И я склонилась над бумагами.

Писать в конторской книге я пока не рисковала. Почерк выдаст с головой.

— Нянюшка, — попросила я, — завтра, как пойдём в «Светопись», надо бы зайти куда-нибудь, купить прописи. И мне бы образец Катиного почерка и росписи.

Марфа понимающе кивнула и вышла.

Я взяла чистый лист и принялась переносить цифры. Рука устала быстро: непривычная работа, пальцы не слушались, строчки ползли куда хотели.

Вздрогнула, услышав скрип двери. Вернулась Марфа. В руках у неё было что-то тёмное — я сначала решила, что книга. Марфа подошла к столу и молча положила передо мной.

Небольшая тетрадь в тёмно-коричневом кожаном переплёте. На обложке — тиснёные инициалы «Е. В.» и маленький латунный замочек.

Я заметила, что пальцы у Марфы дрожат.

Щёлкнув замком, я раскрыла тетрадь.

Желтоватые страницы без линий. Ровные строчки — одна к одной, будто по линейке. Красивый уверенный почерк.

«Сегодня мы с папенькой ходили гулять на набережную. Встретили дядю Митю с Сонюшкой, и Сонюшка всё тянула меня к парапету — смотреть на рыбок…»

Я закрыла глаза на секунду. Это был дневник. И в нём — всё очень личное.

— Как только Катенька заболела, я его спрятала, — глухо произнесла Марфа. — На всякий случай.

Я смотрела на раскрытую страницу со щемящим ощущением в душе. Вот здесь, в этих записях, была настоящая Катя, её мысли, её переживания.

— Я буду очень бережно, — сказала я тихо.

Марфа молча кивнула и отошла к окну.

Я положила раскрытый дневник рядом с чистым листом и снова взялась за перо. Мне понадобится целое столетие, чтобы научиться так красиво писать.

Рука двигалась механически — цифры, слова, цифры. Я почти не думала.

И вдруг остановилась. Посмотрела на лист.

Строчки были ровными, почерк — изящным.

Вот как это работает. Память тела. Катя писала пером с детства — и стоило только расслабиться, перестать контролировать каждое своё движение, как руки вспомнили сами.

Не сразу я решилась с листочков перейти на конторскую книгу.

Стоило мне задуматься и попытаться понять, как именно моя рука выводит буквы, как я почувствовала себя той самой сороконожкой, которая запуталась в собственных ногах.

Потребовалось ещё не менее получаса для тонкой настройки, чтобы удерживать внимание на правильных цифрах и терминах и одновременно не думать о том, как именно у меня это получается.

Ну что ж… Вперёд, Катя! Следующий шаг.

Я открыла конторскую книгу. Страницы, заполненные Варварой Петровной, просто перелистнула, хотя руки чесались их вырвать. Пусть будут на «добрую» память, ну и как доказательство.

В отличие от дневника, книга была удобно разлинована вертикальными и горизонтальными линиями типографским способом.

Я перелистнула назад, к отцовским страницам. Посмотрела, как он озаглавил столбцы, сверилась с листочком Карла Генриховича.

Затем обмакнула перо и аккуратно вывела заголовки: дата, вид, число лиц, размер, примечания, приход. Обошлось без клякс.

Видов снимков было всего два: амбротип на стекле и дагеротип на посеребрённой медной пластине. Число лиц — групповой или портрет. Размер пластины: четвертная, половинная, целая — завтра в «Светописи» точнее узнаю размеры. Примечания: футляр простой, бархатный, раскраска, выезд. Приход — понятное дело — деньги.

Апрель. Первое число.

Амбротип. Один. Четвертная. Простой футляр. Полтора рубля.

Буквы и цифры ложились ровно.

Я поймала своего рода ритм.

В апреле за редким исключением были два-три клиента в день. Примерно поровну портретных и групповых. Нет, всё-таки перевес в сторону групповых, что логично. Семье дешевле сняться всем вместе, чем каждому по отдельности.

За весь месяц всего один групповой дагеротип — целых семь рублей.

Размеры пластин и то, что в примечаниях, я просто механически переносила с листов Карла Генриховича. Это всё я должна буду увидеть в реальности, потрогать руками и узнать себестоимость.

К концу страницы я уже почти не замечала, что пишу чужим почерком. Писала себе и писала.

На начале декабря дверь скрипнула. Вошла Марфа Григорьевна, поставила на край стола поднос с большим куском пирога и простоквашей, достала из комода свечу, зажгла и добавила к двум уже горящим.

Стало заметно светлее. Я отложила перо и помассировала левой рукой правую кисть.

— Спасибо, нянюшка.

— Поздно уже, Катерина Павловна.

— Немного осталось: декабрь и январь. И цифры посчитать.

Марфа посмотрела на дневник Кати, который по-прежнему лежал передо мной, раскрытый на странице о «Сонюшке и рыбках».

— Я не читала, — поспешила оправдаться я, — только на почерк смотрела. Мне помогает.

Марфа перевела взгляд на страницу конторской книги, затем снова на дневник, видимо сравнивая.

— Помогает. — Она сдержанно улыбнулась. — Катина рука. Вы читайте, чего уж там. Ваш он теперь. Может, Катя чего путного подскажет. Позвоните, как спать соберётесь ложиться.

Марфа Григорьевна вышла так же тихо, как вошла.

Я съела остывший пирог. Запила холодной сладкой простоквашей. Вкусная, конечно, но я бы от горячего чая не отказалась. Ничего, потерплю. Два месяца осталось переписать. А считать буду уже завтра.

Сдалась я на начале января — не дотянула. Пожалуй, и его завтра. В «Светопись» в любом случае после завтрака пойду. Успею.

Я закрыла конторскую книгу, убрала все бумаги и дневник в нижний ящик комода и только потом позвонила.

Марфа Григорьевна вошла вместе с Глашей.

Пока няня расшнуровывала моё платье и помогала снять всё, кроме нижней рубашки, служанка забрала поднос с грязной посудой и вернулась, неся таз и кувшин с тёплой водой.

Таз поставили для удобства на табуретку, рядом положили кусок мыла.

В первую очередь я почистила зубы безвкусным белым порошком, затем умылась с мылом.

Лицо. Шея. Руки до локтей. Вот и вся гигиена.

В очередной раз я с тоской вспомнила о душевой кабине. Нет, так не годится.

— Нянюшка. — Я с мольбой посмотрела на неё. — Я бы хотела обтереться тёплой водой… хотя бы.

— Но этого не хватит… — начала было она, а затем махнула рукой. — Глашка, ещё кувшин воды неси.

Пока девушка бегала за водой, Марфа достала из комода большую льняную простыню и полотенце.

— Просто обтереть? — уточнила она.

— Хотя бы… — повторила я.

Когда Глаша вернулась, Марфа велела ей вылить в таз половину кувшина, сама намочила и отжала полотенце, а затем довольно быстро прошлась по всему моему телу. Вода остывала быстро, но это всё равно было хорошо.

После меня насухо вытерли простынёй и помогли надеть тёплую ночнушку. Замёрзнуть я не успела.

Марфа подоткнула одеяло и задула свечи.

— Покойной ночи, Катерина Павловна.

— Покойной ночи, нянюшка, — ответила я.

Она вышла.

А я неожиданно ощутила печаль, как будто чего-то ещё ждала от неё, но этого не произошло.

Интересно, чего я хотела? Чтобы она ещё что-то сказала? Что-то особенное?

А конкретнее нельзя?

Никогда не любила неясных ощущений. Любой дискомфорт я всегда стремилась разложить на составные части и понять, что и откуда прилетело.

Ответ был на поверхности: сегодня мне удалось почувствовать, что такое семейное тепло. Чужое, предназначавшееся не мне. Но в какой-то момент я размякла, посчитав его своим. И, похоже, от няни тоже ждала чего-то этакого, помимо вежливого «Покойной ночи». Это жадность, моя дорогая. Это не твоё.

Так что давим то, что ослабляет, закатываем губу и живём дальше.

Бесконечный день, начавшийся с похода в церковь, закончился.

Я лежала и бездумно смотрела на блики от лампадки, пляшущие на потолке. Несмотря на усталость, сон не шёл. Всё-таки сегодня у меня был перебор с впечатлениями.

Я как раз начала уплывать в сон, когда до меня донеслись голоса. Разговор шёл на повышенных тонах. Дмитрий Александрович и Варвара Петровна выясняли отношения.

Первым моим побуждением было накрыться одеялом с головой. Ну их, в самом деле, и так понятно, что речь о сегодняшнем.

— … триста пятьдесят… — прозвучало отчётливо.

Так и есть: меня касается. Всё равно не буду слушать — сами разберутся.

И дяде расскажу завтра, какую слышимость обеспечивает печная труба.

Намерения были благими, но громкое тётино «…Павел тебе должен…» заставило сползти с кровати.

Что значит «должен»? Выяснить, однако, не получилось. Голоса снова превратились в негромкий бубнёж. Долетали только отдельные слова: «честно», «доля», «имение».

Новый выпад дяди застал меня на полпути к трубе.

— Это Пашины деньги, — неожиданно раздалось очень чётко, — и оставлены они Катерине. Паша вложил свою долю в «Светопись», а мне досталось родительское имение. Всё честно было, пока я не доверил тебе присматривать.

Варвара Петровна пробормотала что-то неразборчивое.

— На неё? — Дядя явно вспылил. — Хочешь сказать, что мы втроём жили на семьсот рублей, как обычно, а Катя одна — почти на тысячу? Что-то я не заметил, чтобы она обновы каждый день шила или ела на золоте.

Снова голос тёти с плаксивыми нотами, из слов я разобрала только «Соне» и «приданое».

Я села на пол и прижалась ухом к трубе. Человек, сказавший, что подслушивать нехорошо, никогда не был в такой ситуации.

— Что значит «обещал помочь с приданым»? Варя… Ты… хотела племянницу продать — и за это он тебе…

Фраза дяди оборвалась, и раздался испуганный возглас Варвары Петровны:

— Митя… Митя, тебе плохо?

Ох ты ж! А если она его до инфаркта довела? Скорую помощь тут не вызовешь.

— Не дай бог кто узнает, — произнёс дядя глухо, и я выдохнула от облегчения: живой. — Ты хоть понимаешь, что триста пятьдесят — это половина нашего дохода за год?

— И где…

— А где хочешь бери. Хоть драгоценности свои в залог неси. Но завтра эти деньги должны быть. Остальное будем вместе думать, как вернуть.

Стало тихо. Я вернулась в постель.

Это что же получается? Семьсот рублей — доход семьи за год? К таким цифрам я была не готова.

Если Варваре Петровне придётся закладывать драгоценности, любовь её ко мне вырастет в геометрической прогрессии.