Глава 12 · Аренда под вопросом?

Я повернулась на бок и открыла глаза. Половицы пересекала серая полоска света, пробившаяся в узкую щель между ставнями.

Интересно, сколько сейчас времени? Мир высоких технологий разучил нас определять время по положению солнца и пению петухов.

Как фрилансер на работу я к определённому времени не вставала и, во сколько светает в феврале, понятия не имела.

Я прислушалась к себе: вроде выспалась — значит, лежать не имело смысла. А вот попробовать размяться — имело.

В комнате было прохладно, поэтому я начала бодро с махов ногами и вращения рук, осторожно, чтобы с непривычки не устроить себе растяжение.

Бросив покрывало на пол, попыталась качнуть пресс. Результат огорчил. Для Катиных мышц это упражнение стало сюрпризом. Выпады с собственным весом тоже не пошли, то есть любая силовая нагрузка была для этого тела в новинку. Оно вообще реагировало не так, как моё. Моё знало свои пределы. А в этом я ощущала себя, как в чужой квартире.

Придётся начать с чего-то полегче, с обычной суставной гимнастики.

После разминки, я рискнула вспомнить Сурью Намаскар. На этот раз обошлось без головокружений. Правда, стоять в планке нетренированные руки отказались, зато гибкость оказалась куда лучше моей. И мышцы на осторожное растягивание отреагировали с благодарностью.

Я немного поэкспериментировала. Хм, если заниматься регулярно, можно будет и на шпагаты сесть. Ясное дело, что демонстрировать свои достижения будет некому. Не помню, чтобы Наташа Ростова и прочие дамы из русской классики уделяли внимание физкультуре.

Интересно, а чем тут люди вообще занимаются в плане здоровья? Или расчёт только на природные ресурсы организма?

С каким генетическим набором родился, то и принял как данность. А дальше: сколько на роду написано, столько и проживёшь. «На роду» — может, в этой фразе и заключается намёк на генетику?

Я немного покрутила в голове эту мысль, но почти сразу же поняла, что пытаюсь натянуть сову на глобус. Сюда же относились и воля божия, и несчастные случаи. В общем, мне, вчерашнему материалисту, лучше не думать в эту сторону. Только время терять.

У меня и другие дела есть.

Желудок заурчал, подтверждая, что есть. Вчерашний ужин был уже усвоен выздоравливающим молодым организмом. И неплохо было бы подкрепиться.

Увы, не двадцать первый век, когда ночью можно было совершить налёт на холодильник и соорудить бутерброд с сыром или колбасой, а лучше и с тем, и с другим вместе, да ещё в микроволновке сыр расплавить. М-м-м… И чашечку кофе…

Я одёрнула себя. Не всё сразу. Вот стану совершеннолетней, разовью своё дело, то есть «Светопись», перееду в родительский дом, который, как оказалось, не в залоге, тогда и буду свои порядки заводить. А пока надо доделать вчерашнее.

После утренней зарядки тело быстро остыло. Сидеть за столом у окна в таком виде — это подписаться на новый виток болезни.

Не-е-т, вот уж это я поняла с первого же дня: болеть в этом веке не стоит.

Пришлось лезть в комод. В третьем ящике сверху нашлась тёплая тёмно-серая шаль, очень пушистая и немного колючая местами — такие в девяностых бабки на железнодорожных станциях продавали.

Я достала из-под кровати войлочные тапочки, закуталась в шаль и подошла к окну.

Открыла ставни. Людей на улице почти не было: мужик, тащивший за собой гружёные сани и женщина с узлом в руках.

Небо в одной стороне чуть порозовело, то есть солнце ещё не взошло, но было уже на подходе. Над трубами в домах напротив строго вверх тянулись столбики дыма. Значит, безветренно. Жаль, я не художник. А фотография этого времени нежные пастельные тона не передаст. Никакие не передаст. И едва ли у меня получится выйти на цветное фото. Если память мне не изменяет, то это случится уже в двадцатом веке и то не в самом начале.

Я постояла некоторое время, глядя на этот неторопливый, ещё не совсем проснувшийся город. И неожиданно ощутила то ли притяжение, то ли надежду. Город мне нравился. Но получится ли у меня прижиться в нём?

Пока что главным чувством было одиночество, куда более сильное, чем там в моём времени.

Там остались друзья. И пусть у каждого была своя жизнь, но можно было встретить и пообщаться. Остался, правда, и короткий неудачный брак, о котором не стоило сожалеть. Остались и мои тридцать девять без перспектив нового брака и возможности иметь детей. Во всяком случае именно это стало причиной развода. Мой бывший муж в новом браке очень быстро обзавёлся потомством, доказав, что дело было во мне.

Я достала из нижнего ящика комода свои бумаги, подвинула к себе чернильницу. Один чистый лист положила справа, чтобы расписаться.

Несмотря на тапочки, ногам было прохладно. Не мудрствуя, я подняла с пола покрывало, что использовала для утренней физкультуры, обернула себя до пояса и села за стол.

Поехали.

Пара строк на чистом листе, просто чтобы убедиться, что новый почерк мне не приснился. Рука выполняла привычные действия: окунала перо в чернильницу, касалась кончиком пера края, чтобы снять излишки, выводила ровные красивые буквы. Можно было возвращаться к конторской книге.

Декабрь и январь я перенесла с отчётов Карла Генриховича быстро.

Затем взяла чистый лист и заново принялась считать уже не приблизительно, как в кабинете Дмитрия Александровича, а основательно и точно. Несмотря на то, что последние годы я пользовалась калькулятором, старые школьные навыки не выветрились. Тем более, что счёт был самым простым.

Я уже заканчивала, когда вдалеке ударил колокол: раз, другой, а потом над городом разнёсся нарастающий перезвон — густой, многоголосый, заполнивший всю улицу.

Я оторвалась от работы, вслушиваясь. А ведь красиво, по-настоящему душевно.

Ещё не стих над улицей гул перезвона, как скрипнула дверь. Вошла Марфа Григорьевна, всплеснула руками.

— Катерина Павловна, вы всю ночь не спали что ли?

— Спала. — Я подняла голову от конторской книги. — Просто встала пораньше. Сейчас досчитаю, немного осталось.

— А я пока скажу девкам, чтобы всё для умывания несли и завтрак. Полдевятого уже. Вы вроде в «Светопись» собирались?

Я с любопытством посмотрела на неё.

— А как ты время определяешь, нянюшка?

— Так колокол же только что к Часам прозвонил, стало быть полдевятого, а в девять будет ещё звон к началу литургии.

Ага. Вот они часы здешние. Надо будет приноровиться.

Я поблагодарила Марфу и уткнулась в записи.

Оставалось подвести итоги. Вчера в кабинете дяди я обошлась без января. И девяти месяцев хватило, чтобы поразить счётом и дядю, и этого важного предводителя. А январь-то оказался самым жирненьким — сто восемьдесят. Вычитает расходы и у нас получается… тысяча сто.

Тысяча сто рублей. Именно столько за десять месяцев Карл Генрихович передал Варваре Петровне, оставив себе только на зарплату и на химикаты. Причём, насколько я понимаю, чтобы получить деньги на химикаты, он каждый раз вынужден был доказывать их необходимость.

Я подчеркнула последнюю цифру. Катин отец вложил в «Светопись» свою долю наследства, если я правильно поняла из ночного разговора. Карл Генрихович честно работал десять месяцев. А эти деньги просто осели в чужом кармане.

Вернулась Марфа Григорьевна на этот раз в сопровождении Глаши. Девушка принесла кувшин с водой. Пока Глаша поливала мне над тазиком, няня достала из сундука уже знакомое мне платье из тёмно-серой шерсти и разложила его на кровати.

Я вздохнула. Началось превращение меня в «сто одёжек и все без застёжек» и вишенкой на торте стал корсет. И это мне теперь придётся терпеть каждое утро? А ведь здешние дамы должно быть не задумываются об этом. Ходят по балам, по гостям. Не понимаю. Неужели к этому вообще можно привыкнуть?

Впрочем, прежде чем его окончательно затянуть, меня всё-таки накормили и только потом зашнуровали. То, что я съела совсем немного, жизнь не облегчило.

На улице было морозно, но не по-зимнему. Чувствовалось, что дело к весне. Марфа предложила взять извозчика, но я покачала головой.

— Пройдёмся. Недалеко. Моцион полезен.

Няня плотнее закуталась в своё мешковатое пальто.

А я посмотрела на неё, пытаясь понять, знакомо ли ей это слово. Что-то я совсем расслабилась. Ладно с Марфой, а если при ком-то другом не то ляпну?

Но няня покладисто кивнула. Может, и знает. На всякий случай я решила предвосхитить опасность.

— Нянюшка, если я какие-то не те слова применю, поправляй меня, пожалуйста.

— Да откуда ж мне все слова знать? Катя тоже, бывало, то одно, то другое немецкое слово скажет.

— Моцион — это скорее французское.

— Для меня всё одно хранцузское или немецкое. Всё басурмане.

М-да, негусто с подстраховкой. Значит, рассчитывать особо не на кого. Придётся самой следить за каждым словом.

Мы не спеша шли по уже знакомой мне улице, только по другой стороне для разнообразия.

Большая Торговая жила своей утренней жизнью. Людей, пока я считала да завтракала, стало значительно больше. Скрипели полозья проезжающих саней, из пекарни тянуло свежим хлебом, дворник неторопливо скрёб тротуар лопатой.

Я шла и дышала морозным воздухом. После душных комнат — хорошо.

У мясной лавки что-то оживлённо обсуждали две женщины в таких же мешковатых пальто, как у Марфы. Рядом с ними переминался с ноги на ногу мальчишка с большой корзиной. Наверное, он сопровождал одну из женщин. Мальчик явно замёрз, но кумушки зацепились языками и никак не могли наговориться.

И наконец, я увидела знакомую вывеску «Свѣтопись Вересаевъ». До неё оставалось ещё два дома, когда из двери вышли двое мужчин. Одного из них — Шубина — я узнала сразу же и подобралась.

Марфа шла чуть позади, и я замедлила шаг, чтобы хоть немного прикрыться ею. Очень не хотелось, чтобы Шубин меня заметил. Настроения разговаривать с ним не было.

На моё счастье купец по сторонам не смотрел, увлечённый разговором со своим спутником. Мужчины, не торопясь, дошли до угла здания и свернули за него. Только тогда я выдохнула и отважилась на переход улицы.

— Осторожнее, барышня. — Марфа придержала меня под локоть.

Это было вовремя. Я как раз одной ногой ступила на булыжную мостовую. Вес ещё не перенесла, но неустойчивость уже почувствовала. Подошва у ботинок была из толстой кожи, возможно многослойной, по крайней мере от холода защищала, а вот сцепление с поверхностью было так себе. О рифлёной резине в этом веке можно было только мечтать.

Я и по деревянному тротуару шла как по тонкому льду, а тут, помимо того, что булыжники сами по себе были коварными, кое-где припорошены свежим снегом, а кое-где поблёскивали корочкой льда, так ещё и навоз, оставленный местным четвероногим транспортом, мог оказаться неприятным сюрпризом. Хороша я буду, если сяду в кучу посреди улицы.

С поддержкой Марфы я шла словно по минному полю, семеня ногами.

Деревянный тротуар перед «Светописью» спасением не был. Нога тоже попыталась поехать по тонкой ледяной корке. Хорошо, что тут были перила.

Ёшкин кот! Травматолог двадцать первого века здесь озолотился бы.

На звук колокольчика из глубины появился Карл Генрихович — в фартуке, с тряпицей в руках. Я сразу же увидела, что он растерян.

— Доброе утро, Карл Генрихович.

— Доброго утра, Екатерина Павловна.

Он помолчал секунду, и я уже открыла рот, чтобы спросить, что случилось, но он опередил меня.

— Как же так, Екатерина Павловна… Неужели «Светопись» закроется?

Мирным нравом я никогда не отличалась. Связать посещение Шубина со словами фотографа было несложно. И я вскипела:

— С чего вы взяли? Это вам Шубин так сказал? Видела, как он выходил отсюда.

— Мне — нет, не сказал. — Карл Генрихович аккуратно сложил тряпицу, убрал в карман халата. — Посмотрел только, как на пустое место. Не один он был, с каким-то мужчиной, прежде я его не видел. Прошлись по помещениям, вроде как Фёдор Степанович ему всё показывал. Я не мог не услышать, он громко говорил: «Место, дескать, хорошее, людное. Освободится помещение первого марта».

— А причину не называл?

— Может и называл, да я не слышал, — развёл руками Карл Генрихович с горестным видом.

Я кивнула и задумалась. Раз речь о первом марта, а не о завтрашнем дне, значит, Фёдор Степанович уже понял, что финт с распиской не прокатил. Забыть, что за этот год аренда заплачена, он не мог. Успел он переговорить с тёткой или нет — неважно. Рисковать точно не будет и выселять меня раньше срока не посмеет.

А вот что будет потом?

Имеет ли он право разорвать договор в одностороннем порядке без предупреждения?

Вот я ворона. Сам договор надо было перечитать подробно. Я только и глянула, что оплата триста пятьдесят за год. А что если там ещё какие-то нюансы? Условия расторжения, штрафы… Мало ли что там прописано.

Но прямо сейчас не побежишь домой перепроверять. Вернусь — гляну. А успокоить Карла Генриховича нужно сейчас.

— Если выселят, найдём другое помещение, — заявила я, пытаясь придать своему голосу уверенности, которой на самом деле не испытывала.

Фотограф покачал головой.

— Да где ж такое найдёшь, Екатерина Павловна? Тут и окна на север специально выбраны — свет ровный, без теней. И выход в садик с обратной стороны. — Он помолчал. — Маленький садик, но там всё честь по чести. Павел Александрович лично этим занимался. Беседку под его руководством строили. Там и яблоня, и куст сирени. А позже чубушник расцветает. Можно красивые снимки делать на природе. В чём и удобство: снял — и два шага до тёмной комнаты. Павел Александрович говорил, что летом это будет большим преимуществом перед остальными ателье. На улице свет другой, возможностей больше.

Да уж. Такое легко не воссоздать в другом месте. Катин отец в этом деле понимал.

— Павел Александрович говорил, что даже в столице такое редкость, — добавил Карл Генрихович.

— Вы сказали «перед остальными ателье». А много ли их помимо нашей «Светописи» в Светлоярске?

— Есть два, но им до нашего далеко, — с гордостью произнёс Карл Генрихович. — Потому и дело выгодное, Екатерина Павловна. Конкуренты есть, но слабенькие, клиентура растёт. Однако, если это место потеряем…

Карл Генрихович понурился.

Вон оно как. Не потому ли Шубин так стремился на Кате жениться? Дворянство бы он таким образом не получил, а выгодное дело к рукам прибрать хотелось.

А теперь что? Отобрать помещение просто, чтобы отомстить? Мелко. Может, он меня таким образом в угол пытается загнать?

А вот злить Катю Игнатову не надо. Не из таких ситуаций выкручивалась. Руки сами собой сжались в кулаки, и я поспешно убрала их за спину.

— Значит не потеряем, — отрезала я и добавила: — Теперь я буду батюшкиной «Светописью» заниматься. Варваре Петровне некогда.

На лице Карла Генриховича появилось удивлённое выражение.

— Как же вы… а, впрочем, дело настроено. Посчитать я и сам могу.

Я усмехнулась.

— У меня высший балл был по арифметике, — не удержалась я. — И фотодело я изучала немного…

Брови Карла Генриховича полезли на лоб, и я поспешила уточнить:

— … в теории. А на практике, надеюсь, вы мне поможете освоить.

Сомнения никуда не исчезли с лица фотографа, но спорить он не стал, лишь вздохнул тихонько.

— Отчего ж не помочь. Объяснить, как и что тут делается, дело недолгое. Заодно покажу, без чего в нашем деле не обойтись. — Он приободрился. — Вы проходите, только… — Он достал из кармана часы на цепочке, взглянул. — … через четверть часа должна подойти семья на съёмку. Мне подготовиться надо.

— Вот и хорошо. Я сразу и посмотрю, что да как. Мешать не буду. Мне сам процесс интересен.

Карл Генрихович кивнул.

— Павел Александрович тоже частенько участвовал. — В его голосе появилась мягкость. — Всё ему интересно было. Он мечтал, чтобы можно было снимать по-настоящему на улице. Мы как раз собирались сделать выездную палатку — тёмную комнату на колёсах, для натурных съёмок. Даже оборудование уже приобрели.

Он замолчал.

— Но не успели, — тихо закончила я за него, ощущая горечь в душе.

Павел Александрович не был моим отцом. Так откуда же внутри ощущение, что ответственность за его дело теперь на мне?

— Проходите, Екатерина Павловна.

Мы прошли через павильон для съёмки и оказались в небольшой комнате. Здесь пахло бумагой и какой-то химией. Вдоль одной из стен стоял стеллаж. На полках аккуратно подписанные папки и коробки разного размера. На противоположной стене готовые снимки в рамках. У окна стол и кресло.

— Подожди меня здесь, нянюшка.

Марфа приняла у меня шубку и муфту, аккуратно сложила вещи на столе, предварительно проведя по нему рукой, достаточно ли чисто, затем присела на краешек кресла. А я вышла вслед за Карлом Генриховичем.

У двери в мастерскую он остановился.

— Екатерина Павловна, должен предупредить. Нитрат серебра оставляет на ткани тёмные пятна, и вывести их невозможно. Платье может пострадать. — Он чуть замялся. — У меня есть чистый рабочий халат, но он вам будет велик.

— Меня это совершенно не смущает, — успокоила его я.