Глава 13 · Журавлик

Халат оказался не просто большим, а прямо-таки огромным, до колен, с рукавами, закрывавшими кисти. Я закатала их как можно выше и завернула манжеты своего платья поверх, чтобы лучше держалось.

Халат был велик даже для Карла Генриховича. И фотограф тут же это подтвердил.

— Ваш батюшка его надевал, — вздохнул он, — когда приходил сюда, чтобы самому разные новинки попробовать. Ему он был впору.

Однако Павел Александрович был богатырского телосложения.

Застегнув халат на все пуговицы, я соорудила две складки по бокам, забрав лишнюю ткань, и дважды обмотала вокруг талии широкий пояс.

Карл Генрихович оглядел меня с видом человека, который не знает, смеяться или извиняться.

— Сойдёт, — сказала я раньше, чем он открыл рот.

Карл Генрихович выдохнул с видимым облегчением и провёл меня вглубь мастерской.

— Вот коллодий. — Он указал на бутыль с прозрачной, слегка желтоватой жидкостью. — Наносится на стекло непосредственно перед съёмкой. Схватывается он быстро, поэтому медлить нельзя. А здесь у меня стеклянные пластины.

На отдельной полке стопками были сложены стёкла разного размера.

— Четвертные, половинные, целые — это запас. А вот тут, в коробках, уже готовые к съёмке, обезжиренные. Я их на открытом воздухе не держу. Чистота должна быть абсолютная, иначе пятен на снимке не избежать.

Я всё это знала… теоретически и даже видела ролик — целых два раза просмотрела. Но одно дело — ролик в ютубе, а другое — увидеть всё воочию.

— А теперь нам нужно сделать правильное освещение.

Карл Генрихович снял с полки фонарь, жестяной со стеклянными окошками, — я подобные видела разве что в исторических фильмах — выдвинул вверх одно из стёкол, чиркнул необычной длинной спичкой по боку жестяной коробочки и поднёс к фитилю ярко-жёлтый огонёк. В нос ударил неприятный серный запах.

Когда фитиль занялся, фотограф задвинул стекло обратно и обернул фонарь куском плотной красной ткани. Потом шагнул к окну и задёрнул штору.

По комнате разлился тусклый красный свет. Это мне тоже было знакомо. Сколько вечеров я провела, печатая фотографии, отснятые моим стареньким Зенитом. Разве что мой фонарь был изначально с красным стеклом и включался в розетку.

— При красном свете серебро не чернеет, — пояснил Карл Генрихович, доставая из стоявшего под столом сундука бутылку тёмного стекла, а с полки снимая плоскую деревянную коробку. — Сейчас залью сюда нитрат серебра. Это то, что можно сделать заранее. Моё изобретение. Раньше серебро в лоток наливал, но, пока туда нальёшь да обратно в бутыль вернёшь, остатки и пролить можно, и время теряешь.

Он аккуратно, через воронку влил в прямоугольную коробку жидкость из бутылки. Закрыл крышку.

— Остальное уже при клиентах. Заранее, к сожалению, заготовку не сделать. Если в серебре передержать, снимок выйдет тёмным, без деталей. Да и коллодий ждать не любит — нанёс, дал чуть подсохнуть — и сразу в серебро. Промедлишь — всё, пластина испорчена.

В зале звякнул колокольчик. Карл Генрихович вышел встречать клиентов.

Я осталась в тёмной комнате, подождала немного, но любопытство взяло верх. Я вышла в коридор и выглянула в щель между шторами, отделявшими хозяйственную часть от зала, где велась съёмка.

Пришло целое семейство. Глава семьи — мужчина лет пятидесяти с сединой на висках — был гладко выбрит, широк в плечах и неимоверно серьёзен. У меня появилось ощущение, что к фотографированию он относится как к самому важному делу в своей жизни. Тёмный сюртук выглядел на нём благородно и ново. Я бы рискнула поспорить, что он надел его впервые. А в том, как осторожно он поворачивал голову, чувствовалось, что парадную белую рубашку с тугим воротом он вряд ли носит ежедневно.

Супруга в нарядном платье с кружевным воротником, показалась мне слишком молодой для него. Я бы дала ей лет двадцать пять, если бы не девочка-подросток, жавшаяся к матери. Скорее, тридцать с хвостиком. Но всё равно: разница в возрасте приличная. Впрочем, чему я удивляюсь? Катю вон за Шубина хотели отдать, там было бы ещё больше.

Молодая женщина оглядывалась по сторонам с нескрываемым любопытством, изучала задник с нарисованным летним парком и большую камеру на штативе. Мальчишка лет пяти или шести уже успел потрогать ножки штатива и теперь заинтересованно тянулся к камере.

— Раз уж приехали в город на Масленицу, решили и фотографию сделать на память, — сказал мужчина Карлу Генриховичу.

— Правильное решение, — важно кивнул фотограф. — Прошу вас.

Он принялся рассаживать клиентов. В центре усадил мать, справа от неё и чуть позади поставил отца, предложив ему положить руку на спинку стула. Девочка встала слева. А вот усадить мальчишку оказалось сложнее.

Только после отцовского окрика малыш неохотно отошёл от камеры и взобрался на колени к матери.

Я вернулась в мастерскую.

Через минуту вошёл Карл Генрихович. Плотно прикрыл за собой дверь.

— Коллодием можно обрабатывать и на свету, но пока погасишь фонарь, пока потом заново зажжёшь — всё это потеря времени. А я уже привык это делать почти в полной темноте.

Он взял стекло среднего размера, и начал экономно поливать его поверхность коллодием, наклоняя пластину то в одну сторону, то в другую, чтобы жидкость распределилась равномерно.

— Вот здесь нужно чувствовать, — пояснил он негромко, не отрываясь от работы. — Коллодий должен слегка прихватиться — стать липким, но не сухим. Тридцать секунд примерно, не больше. Если передержать, серебро не возьмётся. Поторопиться — коллодий смоется.

Я видела, как он потрогал краешек пластины, оценивая, липнет или нет. Я бы и сама с удовольствием проверила, но не рискнула, боясь помешать.

Карл Генрихович ещё раз наклонил пластину, затем погрузил в коробку с серебром.

— Ждём три минуты примерно. — Он вздохнул и пожаловался. — Мальчик у них совсем маленький. Непоседливый. Боюсь, на снимке выйдет смазанным.

— Какая выдержка?

— Минимум двадцать секунд. — Он покачал головой. — В лучшем случае. А то и все тридцать. Не высидит неподвижно с открытыми глазами.

Я помолчала секунду.

— Может, и высидит. Дайте-ка мне чистый лист бумаги.

Карл Генрихович удивлённо посмотрел на меня, но лист подал.

Пока серебро делало своё дело, я складывала. Яркое освещение мне не требовалось — руки помнили: угол к углу, перегнуть, провести ногтем по сгибу, оторвать лишнее. В школе у нас был факультатив по оригами — японскому искусству складывания фигурок из бумаги. Я почти год им занималась, и этот навык не раз пригождался мне впоследствии. Дети хорошо реагировали на необычные бумажные фигурки. Может, и сейчас сработает.

Журавлик получился идеальный. Я расправила ему хвост и крылья.

Карл Генрихович тем временем достал пластину из серебра, вставил в съёмочную кассету, комментируя для меня каждое действие, и спросил:

— В зал со мной пойдёте?

Если он думал, что я не решусь появиться перед посторонними людьми в мешковатом халате, — он ошибался.

— Конечно, — поспешила ответить я. — Кто-то же должен усмирить непоседу.

Семья ждала. Супруги покосились на меня. Выглядела я, вероятно, эпично. Но, поскольку задача семейства была получить качественную фотографию, про меня моментально забыли, тем более что мальчишка отвлекал внимание на себя. Уж его-то мой халат не впечатлил, а вот действия Карла Генриховича заставили позабыть о строгом отце.

Он соскочил с коленей матери, подбежал к камере и привстал на цыпочки, чтобы разглядеть, как именно и куда вставляет фотограф кассету.

Мать шикнула на него. Мальчишка нехотя вернулся к ней.

Пока Карл Генрихович настраивал камеру, я оглядела всю композицию. Свет падал хорошо, только на лице отца с правой стороны залегала жёсткая тень. Я просто не могла не вмешаться — шагнула к белому экрану у стены и чуть повернула его. Тень смягчилась, свет лёг ровнее.

Карл Генрихович удивлённо хмыкнул, затем ещё раз оглядел семейство и одобрительно кивнул.

— А теперь, — объявил он, — когда я скажу: «Начали», все должны замереть и смотреть вот сюда. Для чёткого снимка нужно провести неподвижно двадцать секунд.

Девочка при этих словах застыла, словно истукан с каменным лицом, а мальчик заёрзал.

— Тёма, ты слышал? Замри, — приказал отец строгим голосом.

Мальчик на мгновение застыл, но тут же дёрнул головой.

Мой выход.

Я встала рядом с Карлом Генриховичем и раскрыла ладонь с сидящей на ней бумажной птичкой прямо над камерой.

— Смотри, Тёма, — позвала я мальчишку. — Это птичка. Если закроешь глаза — она улетит. А если будешь сидеть неподвижно, смотреть на неё и ни разу не закроешь глаза, она потом прилетит к тебе и станет твоей.

Мальчик уставился на журавлика. Глаза его округлились. По-моему, он даже дышать перестал.

Карл Генрихович, не теряя ни секунды, снял крышку с объектива.

Секунды тянулись неимоверно долго. Наконец, Карл Генрихович закрыл объектив.

— Снято, — выдохнул он.

Первым рискнул пошевелиться глава семейства. А мальчишка, как смотрел на бумажного журавлика, так и не мог отвести глаз, пока я не позвала:

— Тёма, смотри. — Я показала мальчику, как держать птичку и за что тянуть, чтобы она помахала крыльями.

Тёма, не сводя глаз с журавлика, нерешительно сполз с коленей матери и приблизился. Он принял из моих рук оригами с величайшей осторожностью. Попробовал потянуть за хвост и, когда птица взмахнула крыльями, издал боевой клич.

— Ты молодец, — похвалила я. — Сидел как нужно. Фотография обязательно получится.

— Артемий Михайлович, — со строгостью в голосе обратился к сыну отец. — Что говорят, когда получают подарок?

— Благодарю вас, — с лёгкой детской картавостью произнёс мальчик.

— Премного благодарны, барышня. — Глава семейства отвесил лёгкий поклон.

— Это было несложно. — Я присела в неглубоком реверансе, чуть наклонив голову.

Привычное движение для этого тела. Главное — не заострять на этом внимания, и уж как-нибудь справлюсь со здешними манерами.

Поднимая голову, я поймала взгляд девочки. Она смотрела на птичку с жадным интересом. Заметив мой взгляд, тут же отвела глаза. Лет двенадцать на вид. Уже считает себя взрослой, и, как бы ни хотелось игрушку, просить неприлично. Воспитание не позволяет.

Карл Генрихович тем временем вынул кассету из камеры и обратился к отцу семейства:

— Прошу вас немного подождать. Я должен проявить снимок. Это займёт несколько минут. Если что-то получится не так, возможно, придётся переснять.

Отец важно кивнул. Я пошла следом за Карлом Генриховичем в мастерскую.

Закрыла дверь, и мир снова погрузился в красноватый полумрак. После дневного освещения глаза приспособились не сразу.

— Ну-с, посмотрим, что у нас получилось. — Карл Генрихович положил кассету на стол и вынул пластину.

На стекле ничего пока не было видно, только лёгкая молочная дымка, появившаяся после серебра.

— Проявлять можно двумя способами, — сказал фотограф негромко, не отрываясь от работы. — Пирогалловой кислотой медленно, минуты три-четыре. Но я предпочитаю сульфат железа. Это помогает быстрее определить, что получилось, и клиенты меньше ждут. — Он взял небольшой флакон. — Главное — чувствовать момент и вовремя остановить.

Карл Генрихович положил пластину в компактный лоток и вылил проявитель прямо на неё. Я подошла ближе.

Изображение появилось почти мгновенно, как будто кто-то невидимый начал рисовать прямо на стекле. Сначала тени — складки одежды, волосы, фон, потом светлые пятна: лица, воротники, руки.

— … девять… десять, — негромко считал Карл Генрихович, — … одиннадцать… Пожалуй, хватит.

Он выхватил пластину из лотка, держа за края двумя пальцами, резко наклонил её над деревянной лоханью и начал щедро поливать водой из кувшина.

— Сульфат следует смывать быстро, — пояснил он мне. — Сейчас на пару мгновений погрузим в слабый раствор уксуса и…

Карл Генрихович опустил пластину в другой лоток.

— Чтобы окончательно остановить проявление, — прокомментировала я.

— И это вы знаете? — На этот раз в голосе фотографа было больше одобрения, чем удивления.

Ну а что? Пусть привыкает. Будем считать, что я это в «хранцузских» журналах прочитала.

После уксусной ванны на стекле всё ещё оставалась мутная молочная пелена.

— Это пока ещё серебро — то, что не засветилось. И теперь надобно зафиксировать.

Фотограф переложил стекло в третий лоток и залил его жидкостью с характерным запахом серы.

— Это у нас гипосульфит…

— … натрия, — вырвалось у меня.

Это я знала не понаслышке. Фиксаж за пару столетий не изменился. В своё время я им прилично надышалась, пока печатала фотографии вручную. Но Карлу Генриховичу это не объяснишь.

Мне показалось, что при слове «натрий» он вздрогнул. Едва ли в девятнадцатом веке можно было встретить много барышень, знающих это слово.

Пожалуй, стоит попридержать язык. Достаточно с фотографа на первый раз потрясений в моём лице.

— Карл Генрихович, можно ещё один чистый лист?

Он вытер руки тряпкой, достал ещё один лист и подал мне. Затем отдёрнул штору. В мастерскую хлынул дневной свет.

— Фиксировать можно и на свету, — пояснил он, засекая на своих часах время. — А затем уставился на мои руки, складывающие из бумаги очередное оригами. — Какое странное искусство, — с искренним удивлением проговорил фотограф. — И как замечательно вы придумали отвлечь мальчика.

Я не стала ещё раз упоминать про журналы.

Для девочки я решила сложить бабочку. И успела к тому моменту, как Карл Генрихович достал пластину из закрепителя. Он снова принялся поливать её водой из кувшина. На этот раз дольше. Это было понятно. Если действие фиксажа не остановить, то изображение постепенно разрушится. Я после промывки ещё на некоторое время оставляла в ванночке с чистой водой.

— Ну вот, — объявил Карл Генрихович довольным тоном. — И-де-аль-но.

Я посмотрела на снимок. Молочная пелена исчезла. Вся семья получилась чётко. Тёма сидел с широко открытыми глазами. И, что меня особенно порадовало, на лице девочки напряжённое выражение сменилось заинтересованным. Птичка произвела впечатление и на неё.

Карл помолчал, разглядывая пластину.

— А скажите, Екатерина Павловна… Откуда у вас такие познания в освещении? Я работаю двадцать лет, а вы поправили экран так, словно делали это всю жизнь. Все лица вышли прекрасно, даже в тенях детали сохранились.

— Батюшка объяснял, — вздохнула я. — И журналы иностранные читала.

— А птичка… — Он покачал головой. — Превосходная идея. Я бы не додумался. Сколько детей передо мной сидело — и всегда одно и то же: отец грозит, мать уговаривает, а результат хороший в одном случае из пяти. А тут… Не могли бы вы сделать ещё несколько таких птичек? На случай следующих непоседливых клиентов.

— Конечно, сделаю.

Мы ещё раз посмотрели на снимок.

— Девочка хорошо вышла, — заметила я.

— Да, — кивнул Карл Генрихович. — Все удачно получились. Можно отпускать.

Он вышел в зал, я — следом.

— Снимок удался, — объявил фотограф, обращаясь к отцу. — Все лица вышли прекрасно. — Он выдержал паузу. — Прикажете оставить как есть или раскрасить?

Мужчина переглянулся с женой.

— Раскрасьте, — решил он, — как положено.

— Тогда снимок будет готов завтра к полудню.

Пока они обсуждали детали, я присела рядом с девочкой и раскрыла ладонь с бумажной бабочкой.

— Это тебе. Ты тоже хорошо позировала… то есть сидела.

Девочка бросила вопросительный взгляд на мать и, получив разрешение, осторожно взяла бабочку двумя пальчиками.

— Благодарю вас.

Она повертела подарок в руке, разглядывая со всех сторон, и неожиданно расцвела улыбкой, превратившись из будущей светской дамы в милую девчушку. Её глаза сказали мне куда больше, чем вежливое «Благодарю вас».

Следующий клиент пришёл почти сразу — молодой юноша, пожелавший сделать одиночный портрет для маменьки, живущей в отдалённом имении. Этому журавлики не требовались, хотя, если честно, не помешали бы, чтобы немного оживить каменное лицо.

Правда, в самом начале, когда я вышла, чтобы проверить свет, он бросил на меня удивлённый взгляд. И тут я вспомнила, что я больше не Катя Игнатова, которой уже к сорока, а юная девица. Едва ли девица этого времени позволила бы себе выйти к молодому человеку в таком непрезентабельном виде. К тому же, что если он знал Катю Вересаеву в лицо?

Я понятия не имела, как могут отнестись в здешнем обществе к дворянке с активной жизненной позицией. Лучше не экспериментировать.

Так что я на всякий случай ретировалась в мастерскую и больше оттуда не высовывалась. Дел мне хватило. Я с полной отдачей погрузилась в технологию старой фотографии, наблюдая за каждым действием Карла Генриховича и задавая ему такую бездну вопросов, что он, по-моему, успокоился, поняв, что я в любом случае знаю меньше, чем он.

Вскоре подошло время нового этапа обработки: подсох снимок утреннего семейства. И я с интересом наблюдала за процессом лакировки. Вот это для меня было абсолютно новым. Можно было, как пояснил Карл Генрихович, просто поставить защитное стекло, но раскрашивать лучше по лаку.

— Да и всякое бывает. Буде разобьётся стекло, снимок будет сохраннее, а так любое прикосновение может слой повредить. — Карл Генрихович постелил чистую тряпицу на столе в дальнем углу мастерской, подальше от всех проявителей и закрепителей, и указал мне на деревянную коробочку. — Это акварельные краски. — Он открыл крышку — внутри рядком лежали небольшие ёмкости с засохшей краской. — Главное — прозрачность. Мы не закрашиваем снимок, мы его оживляем. Один лишний слой, и лицо станет неестественным, как у куклы. — Он взял тонкую кисточку, намочил, провёл по красному и сделал едва заметный мазок на блюдечке. Почти прозрачный.

— Щёки — самую малость. Губы — чуть насыщеннее. Воротник белый подчеркнуть. И не торопиться. Но это всё не раньше, чем высохнет лак.

— И сколько он будет сохнуть?

— Часа два, не меньше.

— А это уже готовые? — Я указала на три обтянутых бархатом футляра, лежащих на чистом столе.

— Вчерашние заказы, — пояснил фотограф. — Сегодня придут забирать.

— Можно посмотреть?

— Отчего ж нет. Две полностью готовы, одна пока без стекла, но это минутное дело.

Карл Генрихович уложил пластину с фотографией Тёминого семейства на тряпицу и вышел, чтобы встретить нового клиента.

А я открыла первый футляр. Семейная фотография — пожилая дама и молодой мужчина. Вероятнее всего, мать и сын. На следующей был бравый офицер с закрученными, как в историческом кино, усами.

Откинула крышку третьего и сразу же закрыла её. Сердце забилось неприлично громко.

Как же это глупо так реагировать на фотографию мужчины, с которым едва знакома.