Глава 14 · Синие глаза

Я постаралась выбросить из головы предводителя команчей… то есть дворянства, и снова принялась разглядывать фотографию Тёминого семейства.

Лак сохнет два часа. Это невыносимо долго, когда всё уже готово и остаётся только ждать. Надо бы на это время чем-нибудь заняться. Выручил Карл Генрихович.

Он вернулся через полчаса, заменил плошку с маслом в красном фонаре и принялся за обработку новой пластины. Переложив её в фиксаж, Карл Генрихович отдёрнул штору и подошёл ко мне, неся в руках несколько листов бумаги.

Я с готовностью кивнула.

— Птички? Сделаю.

Хорошее дело оригами: увлекательное и отвлекательное. Каждый журавлик — около двух десятков сгибов. И всякий раз надо аккуратно совместить уголки, разгладить сгиб ногтем, полюбоваться результатом, а ещё по готовности проверить, машет ли журавлик крыльями.

Карл Генрихович периодически заходил и посматривал с одобрением на увеличивающееся поголовье птиц. Помимо журавликов я сделала несколько бабочек и три тюльпана.

Прошло уже довольно много времени. Выданная мне бумага закончилась.

— А как определить, высох ли лак? — спросила я, когда Карл Генрихович заглянул в очередной раз.

— На ощупь. — Карл Генрихович тронул краешек пластины и одобрительно кивнул. — Готово. Я сейчас. Только скажу клиенту, что его фотография получилась.

Вскоре он вернулся и ещё раз тщательно осмотрел снимок.

— Если вам интересно, Екатерина Павловна, мы могли бы прямо сейчас заняться раскраской.

— Очень интересно, — уверила его я.

Карл Генрихович взял кисточку и придвинул к себе пластину. Я затаила дыхание. Фотограф работал неспешно и аккуратно — сначала слегка мазнул по щекам, уделив больше внимания матери семейства и её дочери, создав им едва заметный румянец. Отцу и сыну раскрасил лица ближе к бледному цвету кожи — так, оживил слегка. Губы сделал более насыщенными. Подчеркнул белизну воротника у рубашки отца семейства. Кружевной воротник матери сделал более тёплым. Придал кремовый оттенок платью девочки и насыщенным синим раскрасил платье матери. Самой тоненькой кисточкой чуть тронул глаза. Только сейчас я сообразила, что у мужчины глаза были тёмные, а у матери и у детей — голубые. Я ведь это видела, но вспомнила только сейчас. А Карл Генрихович, оказывается, все эти детали зафиксировал сразу же профессиональным взглядом.

— Краску всегда лучше недобрать, чем перебрать, — приговаривал он в процессе работы. — Лишнее не уберёшь.

Я следила за его рукой. Кисточка едва касалась поверхности и тем не менее в движениях чувствовалась твёрдость.

Закончив с людьми, фотограф уже с привычной уверенностью раскрасил пейзаж на заднем фоне.

И я поняла, что это мне тоже нужно.

— Карл Генрихович, а у вас нет каких-нибудь старых неудачных снимков? Я тоже хочу так научиться.

Он кивнул.

— Как не быть. Брак всякий бывает: передержка, недодержка, пятна. Пока есть на чём снимать, я старые не смываю. Только лакированных из них всего две. А без лака покраска держаться не будет.

— А на остальных я могу попробовать процесс лакировки?

— Разумеется, Екатерина Павловна.

Фотограф встал, порылся в большой коробке на нижней полке стеллажа и выложил передо мной две пластины. На первый взгляд я даже не заметила в них огрехов. Пришлось присматриваться. На обоих неудачных снимках были дети, что подтверждало слова Карла Генриховича о сложностях работы с малышнёй.

Я с тоской подумала о том, что не очень вникала в подробности сухого желатинового процесса — откладывала на потом. А куда было спешить, если интернет был всё время под руками? А при сухом желатине выдержка короче. С детьми сразу же стало бы проще. Но что есть, то есть.

Я взяла кисточку.

Первый мазок получился слишком густым — щека престарелой дамы стала неестественно розовой.

Карл Генрихович подбодрил меня.

— Почти нормально. У мадам были очень густые румяна.

Я мотнула головой. Оправданий нам не надо. Нам нужно совершенство во всём.

Следующая щека дамы получилась бледнее. Первую пластину будем считать пробной. Я экспериментировала с касанием, с количеством краски и воды.

Карл Генрихович подсказал мне, что невысохшую краску с лака легко смыть. И я смывала влажной тряпкой, протирала сухой и пробовала снова.

Минут через двадцать рука наконец подстроилась под новый вид работы, и я, уже не останавливаясь, без правок раскрасила вторую пластину.

— Вот это уже совсем недурно, — сказал Карл Генрихович. — Очень даже недурно. Я бы лучше не сделал. Думаю, вам нужен перерыв.

— Да я, пожалуй, схожу пообедаю. Много ещё сегодня клиентов?

— После обеда двое.

— Тогда я сейчас птичек сделаю, потом пообедаю и вернусь. — Прочитав сомнение в глазах фотографа, я поспешила уточнить: — Я не собираюсь всё время стоять у вас над душой, но мне очень нужно от начала до конца освоить процесс коллодия. Есть у меня одна идея…

Бровь фотографа вопросительно приподнялась.

— Вы ничего не слышали о сухом желатиновом процессе?

Карл Генрихович в задумчивости пожевал губами.

— Была одна статейка, — осторожно начал он. — Но там сплошь намёки и ничего конкретного. А вам удалось узнать больше?

— Пока нет уверенности, — уклончиво ответила я. — Тут только на ощупь, как в тумане. Но в начале мне нужно в процессе мокрого коллодия подробнее разобраться.

— Хорошо бы, — покачал головой Карл Генрихович.

Звякнул колокольчик, и он вышел.

Так сейчас надо помыть за собой кисточки, убрать краски и закончить с журавликами.

Я потянулась к кувшину с водой, но остановилась. Футляр с фотографией Корсакова лежал в заманчивой досягаемости. Фотография была покрыта лаком, а до стекла у Карла Генриховича руки ещё не дошли.

Кисточка уже была в руке. Я обмакнула её в синюю, разбавила совсем немного и поднесла к пластине.

Рука не дрогнула.

Два лёгких прикосновения, и глаза на портрете стали синими.

Вот какого ёшкиного кота я это сделала?

Я вымыла кисти и закрыла краски, стараясь не думать о своей самодеятельности. Подумаешь… Не понравится — переснимем.

В голове крутились одновременно два ощущения: первое — это было лишнее, второе — а что в этом такого.

Мысль же о том, как воспримет Корсаков мою самодеятельность, я старалась отогнать.

Случайно. Даже не поняла сразу, что это его снимок. Просто попался под руку, когда раскрашивала другие.

Когда вернулся Карл Генрихович, передо мной на столе лежали пять журавликов, две бабочки, и я заканчивала складывать лилию — для разнообразия.

— Ваша сопровождающая волнуется, — сказал фотограф.

Из-за его спины выглянула Марфа Григорьевна.

— Катерина Павловна, время позднее, вам бы отобедать.

Я послушно поднялась. Всё, что я могла сделать, уже сделала.

— После обеда вернусь, — повторила я в дверях скорее для няни, чем для фотографа. — И я бы хотела попробовать полностью всё сделать от начала до конца.

В глазах Карла Генриховича мелькнуло тревожное выражение.

— Но как же, Екатерина Павловна…

Ну ещё бы ему не испугаться. Я всё-таки хозяйка и если волевым решением возьмусь испортить репутацию заведения, кто ж мне помешает?

Вот только такого у меня в планах не было.

— Не беспокойтесь, Карл Генрихович, на двух ваших клиентов я не покушаюсь. Если позволите, я бы поучилась на вас или на… Марфе Григорьевне. И строго под вашим руководством.

Лицо фотографа просветлело.

— Разумеется, Екатерина Павловна. — Он впился оценивающим взглядом в Марфу Григорьевну, словно только сейчас впервые её увидел. — Может неплохой портрет получиться.

Няня всплеснула руками.

— Да что вы такое выдумываете, барышня? Оно ж всё денег стоит, чтоб на меня тратить.

— Так, обучение завсегда денег стоит, — сказал Карл Генрихович.

— Баловство это, — проворчала Марфа.

Сомнения её мне были понятны. Одно дело — я взялась за управление «Светописью», чтобы сохранить дело Вересаевых, и совсем другое, если я начну возиться с реактивами, как наёмный работник.

Хлеб у Карла Генриховича я и не собиралась отнимать, но как объяснить няне, что, пока своими ручками всё не попробуешь сам сделать, сложно придумать что-нибудь толковое для улучшения ситуации. Рассказывать ей о разнице фотопроцессов я не собиралась, да и самой пока знаний недоставало.

Домой мы шли пешком. В голове крутилась мысль насчёт серии характерных портретов, настоящих, где люди не стоят или сидят мумиями, глядя в объектив, а живых.

Взять, к примеру, Марфу: простое доброе лицо, лучики морщинок у глаз, руки неухоженные, привыкшие к труду.

Можно такой портрет сделать, что вся её жизнь в нём отразится.

Как только добиться, чтобы напряжения в лице не было? С выдержкой двадцать-тридцать секунд сложно.

Дети, опять же. Их бы в движении ловить, с мимолётными эмоциями. А для этого и нужно технологию менять и под открытое небо выходить, где света больше. Выдержка, правда, тоже не идеал. Но три-четыре секунды всё же лучше, чем двадцать.

— Нянюшка, — позвала я Марфу, когда, приняв у меня шубку, она отправилась на кухню, чтобы распорядиться насчёт обеда. — Ты сама тоже не забудь пообедать. А потом подумай, что надеть для снимка.

Марфа покачала головой. Чувствовалось, что моя идея ей по-прежнему не нравится, но ответила:

— Да что тут думать? Одно, чай, платье, в котором в церковь на большие праздники хожу.

— Шаль есть?

Она задумалась.

— Есть, только она для тепла. В люди в ней не выйти.

Ладно, шаль свою возьму.

Я поднялась наверх и в ожидании обеда первым делом полезла в комод за договором.

Как же непривычно читать рукописный текст, даже если почерк каллиграфический, тем более что пришлось продираться через «–яти». Почерк был не отцовский и тем более не Шубинский. Должно быть, договор заключался в государственном учреждении.

Интересно, а в скольких экземплярах это делают: в двух — по количеству сторон или в трёх? Ксерокопии тут не в ходу, это всё ручной труд. Оставляют они себе экземпляр или нет? Было бы неплохой подстраховкой.

Ну да ладно, с этим — потом. Я вчиталась в текст. Сумма, сроки оплаты. Увы, отец действительно подписался на оплату за год вперёд. От этого не отвертеться. Помесячно было бы удобнее.

Ага. Вот и то, что помешает Шубину выставить меня из помещения:

«В случае расторжения договора по инициативе арендодателя таковой обязуется уведомить арендатора не менее чем за три месяца до даты освобождения помещения, принимая во внимание сложность и специфику оборудования оного. При несоблюдении срока уведомления договор считается продлённым ещё на три месяца на тех же условиях».

Шубин показывал помещение новому клиенту сегодня утром. До конца аренды осталось полмесяца. Значит, до мая время у меня точно есть, если только…

Что, если он подсуетился и передал такое уведомление Варваре Петровне, как представителю моего опекуна? Едва ли. До вчерашнего дня у него в планах было присвоить «Светопись» вместе со мной.

Будем считать, что уведомления не было. Значит, три месяца есть.

Я перевернула лист.

«Все улучшения, произведённые арендатором за собственный счёт и неотделимые от помещения без ущерба для оного, включая насаждения, строения и сооружения на прилегающей территории, подлежат возмещению арендодателем по рыночной стоимости, ежели арендатор не пожелает воспользоваться правом на вывоз и перенос означенного имущества на иное место; буде же арендатор изъявит таковое желание, арендодатель обязан предоставить ему для сего надлежащий срок, не менее одного месяца со дня уведомления о расторжении договора».

Беседка. Яблоня. Сирень. Чубушник.

Деревья и кусты — понятное дело, с собой не заберёшь. А беседку я пока не удосужилась посмотреть. Наверняка Павел Александрович её делал с учётом красивых городских фотографий.

Я убрала договор обратно в комод.

Обед принесла вторая девушка, Полина. На этот раз меня порадовали куриным супчиком, котлетой с тушёной капустой и мочёными яблоками. На третье — компот из сухофруктов.

Какое-никакое, а разнообразие было.

Я ела и думала о договоре. Вечером поговорю с дядей, не было ли уведомления. А то поставят перед фактом, скажут, что предупреждали. Он, понятное дело, не в курсе. Но самой Варвару Петровну спрашивать не хочется.

Пока что в любом случае надо успокоить Карла Генриховича, не нагружая его подробностями, и подумать о том, где поискать другое помещение.

Не только потому, что Шубин может почти в любой момент решить, что мы там лишние. Мне и самой не очень комфортно в доме, который принадлежит несостоявшемуся жениху. Интуиция подсказывает, что сюрпризы от этого типа, охочего до молодых невест, ещё будут.

После обеда я торопливо собралась, велела Марфе взять мою шаль и направилась в «Светопись».

Колокольчик звякнул. Я вошла и первым делом в зале для посетителей увидела Корсакова. Он, похоже, только что вошёл: на меховом воротнике снег ещё не стаял. Карл Генрихович как раз входил со стороны мастерской с футляром в руках. Упс. Как же я вовремя!

— Вот извольте взглянуть, всё ли вас устроит, прежде чем я вставлю стекло.

Мне захотелось провалиться под землю.

Корсаков открыл футляр. Помолчал секунду.

— Не помню, чтобы я просил раскрасить.

— Раскрасить? — удивился фотограф. — Но я не…

Он заглянул в футляр и открыл рот. Потом медленно перевёл взгляд на меня с выражением: «Я так и знал, что проблемы будут».

— Простите великодушно, — сказал Карл Генрихович обречённо. — Недосмотрел, перепутал, должно быть, с другим портретом.

Очень благородно с его стороны взять на себя ответственность. Однако не очень хорошо начинать сотрудничество с подставы.

— Неправда. — Я шагнула вперёд. — Карл Генрихович тут ни при чём. Это я сделала. Мне показалось, так будет лучше.

Корсаков перевёл взгляд с фотографа на меня. Бровь удивлённо изогнулась.

— Моя вина, — поспешил выступить в мою защиту Карл Генрихович. Екатерина Павловна сегодня раскрашивали снимки, должно быть перепутали. Мне нужно было убрать его в сторону.

— Раскрашивали снимки? — с удивлением переспросил Корсаков, изучая меня, как диковинную зверушку.

Я вспыхнула.

— А что в этом такого? — с вызовом спросила я. — Я хочу ознакомиться со всем, что делается в «Светописи». Считаете, что это не женское дело?

— Скорее необычное занятие для юной девушки.

— А что считается обычным занятием? — Я начала закипать. — Вышивание? Сплетни с подругами?

— Наряды, подготовка к губернаторскому балу, танцы, — мягко ответил предводитель.

О бале и о приглашении, которое Варвара Петровна требовала от дяди, я, конечно же, слышала, но были у меня сомнения, что справлюсь с танцевальными па этого времени. На всякий случай я осторожно сказала:

— Я об этом ещё не думала.

— А бал уже скоро. Я непременно позабочусь о том, чтобы ваша семья получила приглашение.

— Благодарю вас. — Я наконец вспомнила о приличиях и удосужилась присесть в реверансе. — Варвара Петровна будет очень рада.

— А вы? — Корсаков сощурил глаза, и мне на миг показалось, что мы остались одни.

Э-э-э… он что, подкатывает ко мне? Да ну…

Я не успела ответить, как Корсаков задал следующий вопрос:

— Надеюсь, вы любите танцевать кадриль.

О Боги! Это мне ещё за какие грехи?

— Очень, — ответила я и повернулась к Карлу Генриховичу, надеясь перевести разговор на другую тему.

Фотограф не подвёл.

— Я могу переснять, — торопливо сказал он, — если вас не устраивает раскраска.

— Не надо. — Корсаков снова посмотрел на снимок. — Интересное решение. Ставьте под стекло.

— Может, сделать полностью цветным? — с воодушевлением предложил Карл Генрихович.

— Оставьте так, — усмехнулся предводитель дворянства.

Карл Генрихович забрал футляр и вышел.

В зале стало тихо. Марфа стояла у входа, делая всё, чтобы приличия были соблюдены. Я уже знала, что незамужней девице оставаться наедине с мужчиной никак нельзя. Но для предводителя моя служанка, похоже, была чем-то вроде мебели.

Корсаков повернулся ко мне и поинтересовался голосом с теми самыми бархатными нотками, которые смутили меня ещё при первой встрече:

— Вы меня таким видите, Екатерина Павловна?

Он смотрел на меня, и в глазах у него плясали едва заметные лукавые искорки.