Глава 16, в которой Огнея и Добромир по-настоящему знакомятся

Булат был обижен и всей своей мордой буквально говорил: «ты меня бросил, предатель!», но, несмотря на подобное недовольство, он все равно примчался в лесную избу, а теперь послушно вез на себе и хозяина, и его спутницу.

Снейжара на Цербу без страха посмотрела и даже запрыгнула в подобие седла с видом существа куда страшнее трехголовой собаки, а вот Огнея поморщилась.

− А можно мне как-то иначе доехать? — спросила она, посмотрела на Кащеятуса и растерялась. — А мне вас как величать?

− Буду рад, если станешь отцом величать, но если не хочешь, то можешь, как Змеяр − по имени. Я не стану обижаться.

Черный маг даже плечами пожал. Знал он, что перед дочерью виновен, что и знать о ней не знал, но и каяться ему было не в чем, разве что просто теперь было кого оберегать.

− Батюшка, так можно мне как-то иначе…

Кащеятус даже не дослушал ее, обнял, прижал к себе.

− Да, можно, конечно. Все можно тебе, доченька.

− Я могу ее отвести, − все же решился вмешаться Добромир.

Ему казалось, что так они и поговорить смогут, а потом, когда усадил ее на коня, расположился позади нее сам да приобнял одной рукой, чтобы наверняка не упала, не до разговоров ему стало. Волосы у Огнеи пламенем пылали. Жар ходил по телу, а она еще и глаза так стыдливо опускала и осторожно к нему прижималась, что и слова сказать было трудно. Про обиду Булата думать и подавно не выходило.

Вот конь и злился понапрасну, пока царевич с девицей говорить пытался. Как начать разговор он совсем не знал. Сказать, что она красивая? Ему казалось это глупым. Сказать, что пламя его не пугает? Так неправда же, пугает, удивляет, греет. Не ранит − тут правда, а остальное…

− Там в книге, − начал все же Добромир, снова коня в темный лес направляя, − написано было — я подсмотрел мельком — что вы, птицы, пару свою чуете.

− Да, там так написано, − ответила Огнея.

− А ты… ну ты как-то это…

Добромир и не знал, как спросить. Попробуй не почувствуй, если ты с кем-то рядом загораешься, но он знать хотел совсем о другом, а как спрашивать об этом не представлял.

Сам он давно усвоил, что сыну царя на вопрос: «люб ли я тебе?» отвечают одинаково, потому что царский сын не люб быть не может, а на Гадона насмотревшись, понял как это гадко, а как теперь понять, что у Огнеи в сердце?

− Я сразу почувствовала много всего, − прошептала Огнея, глаза прикрывая и руку одну прижимая к груди, будто так могла сердце хоть немного взволнованное унять. — Только я прежде мужчин и не видела, не знаю я, как к тому что сердце чует относиться.

Добромир с облегчением выдохнул и прижал к себе сильнее.

− Если сердце чувствует, то это хорошо, − сказал он. — Будет еще время понять. В царстве поживешь, на других посмотришь…

Сказал и сам вдруг усомнился, вдруг она, и правда, кого другого присмотрит.

«Кто эту колдовскую силу разберет. Сначала она выбирает меня, а потом возьмет и передумает», − подумал он, но мысль эту тут же отогнал.

− А ты, − начала тихо Огнея, − ты это как-то почувствовал?

Добромир не ответил. Он-то вроде и почувствовал, а вроде и нет. Понравилась она ему больно, красивая, нежная, румяная, да и рыжие эти ее волосы на солнце. Как такую не приметить?

− Просто вот у драконов, − продолжала Огнея, косу теребя и к груди Добромира прижимаясь, − у них пара совсем ничего не чувствует. Мне Змеяр рассказывал, что его предки свою пару уносили в горы, а там уже любовь завоевывали, ухаживали, а у нас в книге написано, что пламя, ну что оно так сближает, что…

Она глаза на Добромира подняла и умолкла.

− Что? − спросил он, хотя у самого вдруг дыхание от жара сбилось.

− Это не очень прилично, − прошептала Огнея, снова глаза опуская.

− Ясно, − нелепо ответил Добромир и так и умолк, потому что о неприличном он бы с Огнеей поговорил, но только после свадьбы, когда она царицей станет.

Почему при этом разум рисовал ему обнаженное девичье тело и крылья огненные за ее спиной он совсем не знал, но картина эта его завораживала и помогала совсем не думать об огне на ее пальцах.

Так до самого замка молча и доехали, каждый о своем думая, а там и Кащеятус отвел их в башню да открыл перед ними еще одни зачарованные покои.

− Обычно, когда птица рядом с парой, редко что загорается, − сказал он дочери и царевичу, − но все же и не такое бывает, а тут вы ничего не спалите. Мы с твоей матушкой, Огнея, ничего не подпалили в свое время, но она-то побольше твоего о силе птиц знала, да и я все же маг настоящий. Вам труднее будет, но силу надо пробудить сполна, иначе ничего не выйдет.

− Поняла, − краснея, прошептала Огнея и первая в спальню в башне шагнула, еще и Добромира с собой потянула.

− Да погоди ты, − возмутился тот, хотел с Кащеятусом поспорить, а тот уже уйти успел.

Возмущенно ворча себе под нос, Добромир дверь запер, обернулся, с духом собираясь, хотел было серьезно с Огнеей объясниться, но, обернувшись, обомлел. Она успела снять сарафан и стояла в одной рубашке, что вроде и скрывала тело, а все же рисовала его нежные линии.

− Да нельзя же так! — возмутился Добромир. — Я жениться на тебе хочу, царицей сделать, а не вот это вот все…

− Но, чтобы сила пробудилась, мы одним целым должны стать, − прошептала Огнея. — Я не очень знаю, как это, но ты ведь знаешь, правда?

Она потянула рубашку вверх, чтобы и ее сбросить.

Жар ходил по телу, и страха в ней совсем не было, только немного смущение да волнение, от которого дыхание замирало.

− Знаю, но должен же быть иной путь, − сказал Добромир, подошел к ней, хотел остановить, да коснувшись ее рубахи, заставил ткань вспыхнуть, да так ярко, что пламя тут же охватило их обоих, пожирая одежду, а когда стихло, так и остались они вдвоем совсем обнаженные.

Даже лента в волосах Огнеи сгорела и рыжие волосы по плечам рассыпались.

− Я тебя очень давно ждала, − сказала она. — Мне даже казалось, что все не так, что силы никакой нет и пары нет…

− И не страшно тебе? — спросил Добромир, к щеке ее румяной прикасаясь.

− Нет, − ответила Огнея, ему в глаза заглядывая. — Я верю в пламя, верю, что оно мне не доброго мужа не посулило бы. Мама вон не поверила ему и чем это обернулось? Я до сих пор не верю, что она птицей столько лет прожила, ни жизни нормальной, ни силы не зная, а ведь отец хороший, сразу видно, ну и что, что он темный колдун? Не это ведь главное или я тебе не нравлюсь?

− Нравишься, очень, − прошептал Добромир. — Просто не хочу отцовскую ошибку совершать. Тот женился на матери, когда она уже меня ждала, а потом и не ясно, почему про брак этот все забыли, а сделал бы все по-людски, так точно никакое зло бы дело не испортило.

Огнея только вздохнула, что ответить она и не знала, а Добромир ответа и не ждал, обнял ее и поцеловал жарко в губы со всем своим искренним пылом.

Она ответила, прильнула к нему всем телом, выгнулась и охнула от того, как крылья вдруг за ее спиной открылись, дразня его руки пламенем.

Для силы было достаточно и поцелуя. Они это поняли, но долго еще ласкали друг друга губами, изучали тела пальцами.

− Ты же станешь моей женой? Станешь царицей? — спрашивал он, руки ей целуя.

− Стану, коли птица может быть царицей.

− Ну, это уже царю решать, кому царицей быть, − усмехнулся Добромир и прижал ее к себе, уже совсем пламени не замечая настолько, что было не страшно закрыть глаза и уснуть, уткнувшись носом в пламя ее волос, когда она огненными руками за его руки держится и бормочет какие-то милые девичьи нежности.

«У нас все будет правильно», − говорил себе Добромир, засыпая. Он решил во что бы то ни стало чужих ошибок не повторять, ради будущего царства и детей своих.