Глава 31

— Попрошу вас выбирать выражения, — строго отзывается Ферст. — Вы говорите о студентке академии, а у нас все равны.

— Ой, да не придумывайте, ректор Ферст, — усмехается второй мужчина. — Всегда тешили себя этим, но никогда по факту не было.

— Только потому, что некоторые считают себя выше и достойнее других, господин Филис, — резко отвечает ректор. — Все останется так, как есть. Если у вас ко мне все, то извините, но у меня назначена встреча.

Он замолкает, но я слышу в этой тишине напряжение, вязкое, как патока.

Филис… Значит, это отец Адреаса? Неудивительно, откуда в этом блондине весь этот гонор и заносчивость.

Шаги приближаются к двери, и я едва успеваю отпрыгнуть в тень стены в попытке слиться с ней. Из кабинета выходит молодой мужчина. Кажется, я его уже видела. Точно! Именно с ним я столкнулась на пороге ректорской башни в первый день, как пришла сюда.

Но ведь это же не отец? Нет, не тянет по возрасту совсем никак. Кто тогда?

Мужчина проходит мимо, и только когда он покидает приемную, я отлипаю от стены.

— Ярика, заходите, я вас как раз жду, — доносится до меня голос ректора.

И откуда он всегда знает, что я рядом?

— Здравствуйте, — я захожу, неловко спотыкаясь на входе, а Ири вцепляется в плечо коготками и чуть-чуть царапает кожу. — Я…

— Полагаю, вы слышали все это безобразие? — хмуро спрашивает Ферст, опускаясь в кресло. — Не берите в голову. Некоторые, требуя от других быть ответственными, напрочь забывают про то, что высокомерие — это как раз и есть пренебрежение ответственностью.

Он тяжело вздыхает, сдвигает брови и, кажется, раздраженно что-то ищет на столе.

— Господин ректор, возможно, мне лучше зайти позже? — предлагаю я, но он мотает головой.

— Нет. Садись, — говорит он. — Подай мне свою руку.

Я опускаюсь на привычное кресло перед столом и протягиваю свою ладонь. Ректор обхватывает мое запястье и наносит на него какой-то знак артефактом. Я немного вздрагиваю не потому, что больно — скорее, щекотно.

— Я не могу отдать тебе стипендию на руки, — объясняет Ферст. — А открытого в городе счета у тебя нет. Поэтому в рамках академии тебе создается новый, на который фонд Холливан будет переводить стипендию, а ты сможешь тратить, просто давая считывать вот эту метку.

На запястье сверкает крохотная фигурка раскрытой книги, а потом гаснет. Ректор объясняет, как мне нужно расплачиваться и озвучивает сумму, которая оказалась одномоментно на моем счету.

Я даже закашливаюсь, потому что раньше я бы и не мечтала. Я смогу маме приготовить ее любимый куриный суп, может, даже пирожных куплю таких, как мне Илиас покупал. И, конечно, прямо завтра побегу за лекарствами!

Пока я отхожу от шока и восторга, Ферст отпускает мою руку, снова хмурится и говорит:

— Думаю, сегодня у вас с Филисом не будет занятия. Так что как с Джонсом позанимаешься, можешь отдыхать. Езжай домой.

Почему-то меня это немного расстраивает: я все же хотела рассказать про свои успехи. А еще… словно убедиться, что про «бездарность» — это слова только того неприятного блондина, а вовсе не Адреаса.

Но что если это он сам сказал, что его тяготят занятия со мной? Ведь… Я же действительно отнимаю очень много его времени.

Восточную башню нахожу не сразу, потому что она практически на противоположной стороне от ректорской, и я еще ни разу не была там. Джонс встречает меня в своем кабинете, который больше похож на лавку алхимика.

Стол и два кресла по обе стороны от него просто теряются среди огромного количества шкафов и стеллажей с разными пузырьками, артефактами, книгами… Среди этого разнообразия в углу стоит та самая цветущая метла, и мне кажется, что где-то в дальней части кабинета я даже замечаю телескоп, направленный в открытое окно.

Я сначала переживаю, что Джонс даст что-то очень сложное, а потом тоже скажет, что я ни на что не годна, но он встречает меня горячим ароматным чаем и печеньками. Джонс показывает мне разные картинки, предлагает их «почувствовать», попросить Ири помочь мне направить поток силы и сравнить изображения.

И к концу занятия я, к своему удивлению, понимаю, что те картинки, что мне казались абсолютно одинаковыми, на самом деле совершенно разные! И как я не могла увидеть это с самого начала?

Джонс хвалит. Заворачивает несколько печенек с собой и отпускает.

Только вот когда я выхожу из восточной башни, я понимаю, что уже почти стемнело. Я даже не возвращаюсь в комнату, спешу к воротам, но последний экипаж в столицу уже успевает уйти буквально перед моим носом.

От обиды хочется буквально выть. Я с тоской смотрю вслед удаляющейся поскрипывающей черной карете. Даже ни одного наемного экипажа, которые, по словам Лиссы, по пятницам дежурят у стен академии для тех, кто не хочет делить карету с другими студентами, не осталось.

Пешком? Или уже ждать завтрашнего утра? Но тогда я проведу с мамой меньше времени.

Сзади раздается предупредительный возглас возницы, и я едва успеваю отскочить в сторону, как меня обдает клубом пыли от проезжающей рядом кареты. Богатой, явно личной, как это бывает у детей самых богатых родов. Например, таких как Филис. Вот он-то уже наверняка покинул академию.

Я даже успеваю начать завидовать, как карета останавливается.

Я с удивлением смотрю на то, как открывается дверь и оттуда выпрыгивает Илиас.

— Ярика? — обеспокоенно спрашивает он и подходит ко мне. — Я думал, ты давно уже уехала. Позволишь мне тебя подвезти?

Честно говоря, мне не очень хочется соглашаться, потому как кажется, что я буду обязана Илиасу. С другой стороны, мне сейчас не приходится выбирать, поэтому я пожимаю плечами:

— Было бы очень великодушно с твоей стороны это сделать.

— Тогда в чем проблема? Поехали, — говорит он.

Проблема-то как раз есть: я буду чувствовать, что должна ему. И это очень неприятное чувство.

— Позволишь мне заплатить тебе? — спрашиваю я напрямую.

— Только если чашечкой кофе, — отвечает Илиас и так открыто улыбается, что я больше не могу да и не хочу спорить.

Из-за чашки кофе не разорюсь, да и не обязывает она меня ни к чему.

Киваю и, оперевшись на предложенную руку, поднимаюсь в карету.

Когда Илиас подает знак, мы, слегка качнувшись, трогаемся с места. Я не могу сдержаться и рассматриваю внутреннее убранство кареты, ведь я впервые в таком дорогом экипаже.

Толстые стены, обитые темно-синим бархатом, мягкие диваны с высокими спинками. А еще — тишина, потому что почти не слышно, как скрипят рессоры и стучат колеса по камню дороги.

Широкие застекленные окна пропускают последние лучи уходящего дня, погружая нас в сизую мглу, размывая очертания, делая все окружающее как будто каким-то обманом.

Ири дремлет у меня на плече, изредка перебирая лапками во сне. Илиас сидит напротив, откинувшись на спинку сиденья. Его длинные пальцы лениво барабанят по подлокотнику. Вижу только смутные очертания его плеч, едва уловимый блеск глаз, когда он поворачивает голову к окну.

Я сижу, стараясь не шевелиться, будто любое движение выдаст мое напряжение. Расстояние между нами приличное, но почему-то кажется, что его колени вот-вот коснутся моих, и от этого мне все время хочется отодвинуться подальше в угол.

Упорно смотрю в окно, хотя там уже практически ничего не видно, а на самом деле просто не решаюсь встретиться с Илиасом взглядом.

— Красиво, — говорит он, когда лес внезапно расступается, открывая вид на темный город, усеянный огнями фонарей и светом окон.

— Да, красиво, — автоматически отвечаю я, все еще глядя в сторону, но, повернувшись, понимаю: он смотрит не на город.

Он смотрит на меня. И от этого по спине пробегает холодок, а смущение достигает пика, я отвожу взгляд, и почти всю оставшуюся дорогу мы молчим. Наконец мелькают знакомые фасады главной улицы, и я, не дожидаясь полной остановки, уже хватаюсь за ручку двери.

— Мне лучше выйти здесь, — бросаю я, кажется, не очень вежливо.

Возница по сигналу Илиаса замедляет лошадей, но я четко ощущаю его разочарование. Он не спорит, но перед тем как отпустить, берет с меня обещание:

— Ты же не забудешь про кофе?

— Конечно нет, — отвечаю я слишком быстро, уже выскакивая из кареты.

Мысленно откладываю это «нет» куда подальше. Не сейчас. Не сегодня.

Сейчас домой, к маме.

Я почти бегу, едва сдерживаясь, чтобы не броситься вприпрыжку, как маленькая девочка. У меня на счету есть куча денег, и от одной мысли, как обрадуется мама, когда я расскажу ей о стипендии, сердце бьется чаще.

Распахиваю дверь и скидываю с плеча сумку.

Мама сидит на стульчике у окна, всматриваясь в темноту. На столе — тускло мерцающий фонарь и раскрытая книга, которую мама перечитывает, наверное, уже в сотый раз. Надо купить ей новую. Завтра, вместе с лекарством. Просто, чтобы порадовать.

— Привет! Тебе лучше? — спрашиваю я, целуя маму в щеку.

Она поворачивается, и на ее губах появляется тусклая, но улыбка. Я уже готова кинуться рассказывать о прошедшей неделе, но потом замечаю, что мама хмурится, а взгляд скользит мимо меня, будто она мысленно где-то далеко.

— Мам, все в порядке?

Что-то не так, но она не рассказывает. Придирчиво рассматриваю ее, даже словно вскользь проверяю лоб. Но все хорошо — температуры нет, даже кожа кажется не такой сухой и изможденной.

— Да, — отстраненно отвечает она. — А у тебя? Ты какая-то… взбаламученная. Что-то произошло?

— Представляешь, мне дали… стипендию, — говорю бодро, но уже не так восторженно, как хотела изначально, и невольно тянусь к кулону на груди — опять забылась. — Мы можем купить лекарство.

— Стипендию? — она морщит лоб. — Но ты же… Разве в училище есть она для только что поступивших?

Ири предательски меняет цвет, выдавая мое волнение, но мама, кажется, не смотрит на него.

— Да, это новый экспериментальный грант, — быстро придумываю, что соврать, я, избегая ее взгляда. — Внезапно появился.

Она кивает, но я вижу — не верит. Или просто не хочет спрашивать. А я не могу сказать правду. Не сейчас. Не сегодня.

— Хорошо, — тихо произносит она. — Ты же у меня такая рассудительная умница.

После этих слов мне становится немного стыдно за мое вранье, но я прячу это чувство поглубже, решая просто насладиться тем временем, пока мы с мамой, и порадоваться тому, что ей стало лучше.

Мы скромно ужинаем, а я не могу отвести взгляд от того, как ее пальцы бесцельно перебирают край шали. Я пытаюсь разговорить ее, рассказываю о пустяках, но она думает о чем-то своем.

— Тебе правда лучше? — не выдерживаю я.

— Конечно, — она гладит меня по руке. — Просто устала сегодня.

Сплю я отвратительно. То меня мучают мысли о том, что происходит с мамой, то воспоминания о занятии с Джонсом, то… перед глазами возникает Филис с его ледяным взглядом, чувственными губами, и, кажется, я даже чувствую его аромат.

Это глупо. Это неправильно. Но, оказывается, Адреас очень глубоко проник в мои мысли. И, боюсь, не только в мысли.

Утром встаю непривычно поздно, мама уже успевает встать и даже делает мне чай с небольшой краюхой хлеба. Я быстро собираюсь и убегаю на рынок — закупить продуктов, лекарство и что-то в благодарность соседке за помощь.

Удивительно, но за прошедшие пару недель я как будто отвыкла от вечной суеты в торговом квартале Лоренхейта. Торговки выкрикивают цены, уличные мальчишки ловко шныряют в толпе. Я пробираюсь сквозь этот шум, захожу в привычную аптеку и к знакомым торговцам овощами.

Останавливаюсь около небольшого лотка с безделушками — я знаю, что тетушка Лесси любит такие штучки.

Мне кажется, что я замечаю в толпе Магду с Франсой — однокурскниц, которые часто общаются с Тайрой, но присмотреться не успеваю, потому что чье-то плечо врезается в меня так сильно, что я едва удерживаю равновесие.

Я оглядываюсь, и тут же чья-то цепкая рука хватает меня за запястье.

— Попалась! — раздается визгливый голос.

Передо мной стоит торговка, ее лицо пылает нездоровым румянцем.

— Что⁈ — я пытаюсь вырваться, но хватка железная.

— Не притворяйся! Я видела, как ты стащила браслет.

Вокруг моментально собирается толпа. Кто-то тычет в меня пальцем, кто-то требует обыскать.

— Я ничего не брала! — мой голос дрожит.

— Ах так? — торговка оскаливается. — Показывай, что у тебя там.

Она грубо дергает сумку, которая выскальзывает из моих рук, и все содержимое рассыпается. Пузырек с лекарством разбивается о камни мостовой. Но хуже всего то, что среди моих покупок действительно сверкает серебро браслета.