Глава 40

Я удивленно открываю и закрываю рот, а потом выдыхаю, поднимаясь и подтягивая ноги к себе. Так она действительно существовала! А я думала, что Филис тогда придумал, чтобы найти повод на меня поворчать.

— Но как тогда…

— А вот с этим я и буду разбираться, — тихо сквозь зубы говорит Адреас.

В его глазах появляется опасный блеск, и мне уже, честно говоря, страшно за того, кто так долго нес записку. Я встаю и разочарованно отряхиваю себя: опять на экипаж в город не успела, придется ехать завтра. Мама наверняка будет ждать и волноваться — привыкла, что я приезжаю в пятницу.

— Да какого Ярхаша, Филис? — в сердцах говорю я. — Ты не можешь нормально передать записку, а я из-за этого…

Решаю не договаривать.

— Ты что?

— Оказываюсь в заднице, — бросаю я. — И это я уже не говорю о том, что твой шар чуть не отправил меня в лазарет.

— Ну кто же виноват, что ты вот так влетаешь в тренировочный зал, когда… — он тоже встает и трет пальцами лоб. — Дай угадаю: ты не успела из-за этого на последний экипаж.

Филис откидывает с лица влажные пряди, которые прилипли ко лбу, и задумчиво рассматривает меня. Он, как и в прошлый раз, тренировался без рубашки, и я с трудом заставляю держать свой взгляд на его лице.

Кажется, Адреас замечает это, потому что уголок его рта ползет вверх, и на лице появляется едва заметная ухмылка. Это раздражает: он не должен на меня так действовать, и тем более он не должен об этом знать!

— Только вот не надо делать вид, что тебе не все равно, — качаю головой и иду на выход. — Удачной тренировки.

— Погоди, Ярика, — окликает меня Филис, уже натягивая рубашку. — Я тебя довезу.

Настроение такое, что хочется сказать «не надо» и, фыркнув, уйти, но мне правда лучше поехать домой раньше, чтобы лишний раз маму не тревожить. Поэтому я как-то неловко веду плечом, а Филис, подмигнув, проходит мимо меня:

— И больше никаких записок, — говорит он. — Верь только тому, что я скажу тебе лично. Поняла меня?

Филис дает мне на сборы время, пока готовят экипаж к поездке: он сам явно не собирался ехать в город. Мне снова становится неудобно, но в голове вспыхивает мамина фраза, что неудобно только штаны через голову надевать, поэтому я отбрасываю сомнения и жду Адреаса у ворот.

Их к этому времени уже тоже закрыли, но у Филиса, похоже, доступ на свободное перемещение по академии. Я даже завидую. Но тут же задумываюсь: он же отличный боевой маг и эксперт во всех предметах — в этом я могла убедиться, просто послушав его объяснения. Так зачем ему понадобилось возвращаться к учебе?

Неужели все дело лишь в том плетении, которое у него не получалось, когда я пришла в прошлый раз, когда…

Я закусываю губу и отворачиваюсь к окну кареты, чтобы Филис не заметил, как я покраснела — дракон все же, у него зрение даже в темноте лучше, чем у меня днем. Мысль о том злосчастном поцелуе до сих пор вызывает щекочущие мурашки по телу, хотя пора бы уже и забыть, Джесс же сказала, что они истинные.

Чтобы убедиться, я даже смотрела сегодня на запястья Адреаса в тренировочном зале. Только вот запястья у него были перемотаны, как это делают, чтобы защитить суставы.

— О чем задумалась, ящерка? — спрашивает Филис, прерывая мои размышления.

— О том, что до отбора осталось очень мало, — вру я, — а я все еще сомневаюсь, правда ли меня допустят до него. Хотя толку надеяться-то? Сам же называл меня пустышкой.

— Пустышка… — как-то невесело усмехается Адреас. — Можно быть хоть тысячу раз одаренным, но если в тебе нет стержня и воли — все это будет напрасно. Потому что талант — это только десять процентов успеха. А вот остальные девяносто — это упорный труд.

— Но те, у кого есть эти десять процентов…

— Могут быть впереди только на старте, ящерка, — говорит Филис, глядя точно на меня через пространство кареты. — Я бы не стал с тобой заниматься, Ярика, что бы там ни говорил Ферст, если бы ты ныла и опускала руки. Но твое упорство, иногда граничащее с упрямством, меня восхищает.

Он чуть наклоняется ко мне и накрывает своей рукой мою ладонь.

— Иногда достаточно просто поверить в себя.

Мне кажется, расстояние между нами схлопывается до нуля. В груди появляется трепетное тепло, от которого сбивается дыхание. Я слишком ярко чувствую жар его пальцев, то, как касаются наши колени, когда карету потряхивает на булыжной мостовой — и мне не хочется отодвигаться в угол, как это было в с Илиасом.

Однако только перехватив эту мысль, именно так я и поступаю. Отодвигаюсь от Филиса и высвобождаю руку.

— Иногда это и есть самое сложное, — произношу, глядя в открытое окно, из которого дует прохладный осенний ветер.

Мимо уже начинают проплывать огни фонарей — едем по Лоренхейту, надо посмотреть, где выскочить, чтобы было поближе к дому.

— Что касается допуска… Поверь, Ферст допустит всех, — продолжает тему Филис. — Он уверен, что шанс должен быть у каждого. Поэтому не переживай — главное, не влипнуть ни в какую авантюру, которая может стоить тебе дисциплинарного взыскания. Тут у него достаточно строгие взгляды.

— Да когда мне, — усмехаюсь я. — Ты, по-моему, прекрасно позаботился о том, чтобы мне просто некогда было влипать никуда.

— Можешь не благодарить, — подтрунивает Филис.

Бросаю взгляд в окно и только теперь замечаю, что мы едем уже по моему кварталу.

— Погоди, — поворачиваюсь к Адреасу. — Останови! Я дальше…

— Нет, — твердо перебивает меня он. — Мы доедем до дома. Уже темно, не время для девичьих прогулок в одиночестве. Особенно учитывая твои таланты.

— О чем ты?

— Об умении копать ямы, конечно, — усмехается он.

Откуда он вообще знает, где я живу? И почему эта мысль пришла мне в голову только сейчас, а не тогда, когда он прислал лекарство для мамы?

Карета останавливается, и я поспешно выхожу, замедляясь только для того, чтобы тихо сказать Филису:

— Спасибо за маму.

— Постарайся отдохнуть, ящерка. Неделя предстоит сложная, — только и произносит он. Как будто ему сложно принять мою благодарность.

Но я и не настаиваю. Просто, может, потом скажу еще раз. И еще. Пока он не почувствует, что я говорю искренне.

Мама сегодня не встречает меня — сидит на своей кровати и снова листает зачитанную книгу. Интересно, что такого в этой истории и о чем можно читать снова и снова столько раз?

Я бы вот вообще каждый день новую книгу брала! А мама держит эту книгу всегда при себе, как самую большую ценность. Я даже не решилась ни разу попросить ее почитать.

Мы ужинаем — ей теперь даже хватает сил готовить себе еду — и какое-то время просто сидим молча, как в моем детстве. Она — на кресле, а я, опустив голову на ее колени, на полу. И даже не холодно — так уютно, что щемит в груди и хочется улыбаться просто так.

Мама перебирает пальцами мои волосы и тихонько что-то напевает себе под нос.

— Мам, — начинаю я о том, что меня беспокоило последние дни, — ты же помнишь тот гребень, который был у тебя? Серебристый такой.

— Помню, — задумчиво отвечает она.

— А куда он делся?

Ее пальцы замирают на пару ударов сердца, а мама вздыхает, и мне кажется уже не ответит, но она начинает говорить:

— Сломался, — грустно произносит она. — Несколько зубьев тогда у меня разом вылетели, я и выкинула его.

Я ничего ей не отвечаю, но понимаю, что правды я от нее не узнаю.