15. Клэр

Я не реагирую. Смотрю пустым и бесцельным взглядом в угол комнаты, и от этого Стефан еще больше заводится, его нервирует моя отстранённость. Мужчина отпускает руки, практически откидывает меня от себя, начинает ходить кругами по комнате.

— Две, сука, недели, караулю, когда ты, наконец, осознаешь, придешь в себя! Да столько времени ни на одну НЕРАСКРЫВШУЮСЯ никто не тратил со времен сотворения Адама! Ты у меня сидишь уже вот здесь!

Он подлегает ко мне, рассыпая вокруг себя искры бешенства и злости и демонстративно проводит рукой по горлу.

А потом вдруг отходит на шаг и спокойно говорит:

— Но знаешь, ты должна быть наказана. За попытку побега. За неповиновение. За это вот все!

Но и это спокойствие в голове после бури меня тоже не трогает, я чувствую только смертельную усталость.

В комнату входит Розитта с тележкой, на которой обычно привозит чай. Она выгружает на стол тарелки с жареными крылышками, мясным супом, маленькие сэндвичи с индейкой. Выставляет прозрачный чайник с цитрусовым содержимым, стакан ярко- оранжевого свежевыжатого апельсинного сока, стакан молока. По комнате начинают распространяться аппетитные ароматы еды, и мой желудок реагирует на них предсказуемо, заурчав.

Стефан, сложив руки на груди, смотрит на меня недовольно.

— Садись, ешь.

Я мотаю головой и отворачиваюсь от него к стене.

— Ешь! — в его голосе накаляется металл, и он может выжечь на мне клеймо, но не сейчас. Слышится звук закрывшейся двери — это Розитта вышла поскорее, чтобы не становиться свидетелем очередной некрасивой сцены.

Стою и смотрю на стену, выкрашенную бледно-зеленой краской. Если повернуть голову вправо, то можно увидеть красивую картину, на которой запечатлены удивительные яркие цветы. В мазках чувствуется небрежность, но именно она придает картине цельность и цепляющий колорит. А если взглянуть в другую сторону, повернув голову, то можно увидеть краешек зеленого поля и дерево, под которым совсем недавно мы…

Морщусь от воспоминаний.

Стефан вдруг взрывается.

Он рычит зверем и начинает крушить все в комнате, что находится рядом с ним. Его ярость почти осязаема, и я съеживаюсь, боясь повернуться и перетянуть этот смерч на себя, стать целью его притяжения.

Гремит кровать, слышится треск рвущейся ткани, звон разбившегося стекла, грудное рычание недовольного мужчины.

Он запускает стакан в стену рядом и по ней расползается белое молочное пятно вперемешку с мелкими осколками. Один осколок рикошетом отлетает и впивается мне в плечо. От резкой и неожиданной боли шиплю, хватаюсь ладонью за место, откуда уже начинает течь кровь.

— Да что б тебя! — рычит Стефан.

Поворачивает меня к себе лицом, оглядывает с ног до головы, проводит рукой по моему плечу, вытаскивает стеклянную занозу, бросает ее на стол.

А потом вдруг делает то, от чего у меня глаза на лоб лезут: он чуть наклоняется и облизывает место пореза. Я вижу на его языке след от красной крови, ежусь от шершавой щекотки.

Поднимаю глаза и смотрю в его бледное от недавнего гнева лицо. Цепляюсь к глазам и дергаюсь: они чуть больше, чем обычно, и зрачок в темно-зеленой радужке вытягивается в струну, как у змеи.

Несколько раз моргаю, чтобы прогнать наваждение.

— Я приду к тебе ночью, — говорит Стефан и выходит за дверь. — Ошейник снова включен.

Черт. Оглядываю комнату и вздыхаю.

Она полностью разгромлена: кровать перевернута, одеяло порвано на лоскуты, комод вывернут практически наизнанку, — повсюду валяется мое белье, вернее, то, что от него осталось. Оставлен только стол с едой, на котором отсутствует только стакан молока.

Стефан Дарк умеет быть убедительным.