Глава 14

Клятвенно пообещав воскреснуть и вернуться утром, я оставила больницу на зверолюда, рабочих и теть Муру, взяла с мэра обещание вернуться завтра для повторения процедуры и ушла в общежитие. Думала, что отсыпаться, но реальность продемонстрировала мне внезапный кукиш впечатляющих размеров.

Едва моя нога пересекла порог здания для временного проживания, как из окошечка вахты выглянула моя хорошая знакомая.

— Доброе утро, госпожа гарпия, — помахала рукой комендант, всем своим загадочным видом давая понять, что для меня припасено что-то важное. И это, увы, не очередная посылка от Балтимора.

— Браун. Госпожа Браун, — по привычке поправила я, подходя и наклоняясь к окошечку. — Что-то случилось?

— У меня четыре анонимных жалобы на вас, — так радостно осклабилась женщина, словно я подкинула ей не бумажной волокиты, а наследство от богатого дедушки.

— Жалобы, значит… — протянула я, требовательно протягивая руку. — И на что жалуются?

Комендант с готовностью передала мне четыре исписанных листочка и выжидательно замерла, наблюдая за моей реакцией. Я покосилась на всю такую предвкушающую развлечения дамочку, ничего не поняла и поудобнее перехватила кляузы.

Так-так-так… Посмотрим!

Что тут у нас? Ого! Надо же…

Да я, оказывается, злостная нарушительница противопожарной безопасности, которая пронесла под полой пальто категорически запрещенные к эксплуатации в комнатах общежития кипятильник, электроплиту, обогреватель и пачку сигарет, которую тут же (видимо, от стресса) выкурила на лестничной площадке.

Второй жалобщик настаивал на том, что я всю ночь занималась самовольной перестановкой мебели в комнате, после чего начала издавать цитирую: “…громкие, вульгарные звуки, препятствующие процессу созерцательных сновидений”.

Я слегка зависла над словосочетанием “вульгарные звуки”, пытаясь понять, что хотел сказать автор. В его богатом, если не буйном, воображении я что делала вообще? Кричала: “Вашу-дашу, моя спина, моя гребаная сорванная спина!” или двигала мебель исключительно за тем, чтобы встать на четвереньки лицом к окну, вообразить себя канисом и самозабвенно повыть на луну?

Хотя нет. Последнее это уже из справочника психиатрии, а не из примеров распущенности…

Третья анонимка пестрела восклицательными знаками и обвинениями в распитии напитков особой крепости. Якобы я в состоянии изрядного алкогольного подпития заявилась в общежитие в первом часу ночи, чем попрала комендантский час и правила пропускного режима. Долго скандалила с соседями, после чего отправилась в паломничество по этажам, выстукивая других любителей приложиться к продукции с содержанием этилового спирта и сильно с криками “Ты меня не уважаешь?” обижалась, когда сознательные жители общежития гнали всю такую ужасную меня погаными метлами прочь.

— Экая я затейница и хулиганка! — хмыкнула я, еще раз перечитывая бред сивой кобылы про свои алкогольные похождения.

Губы комендантши расплылись в нехорошей улыбке человека, который знает нечто ТАКОЕ, от чего тебе станет очень и очень стыдно на много лет вперед.

— Последнюю. Читай последнюю, — поторопила меня женщина.

Заподозрив неладное, я торопливо отложила первые три бумажки и взяла в руки последнюю. С интересом вчиталась в крупные буквы и…

— Оргия??? — задохнулась я от впечатлений, прочитала еще пару строк и, кажется, покраснела.

Просто это уже даже не анонимная жалоба. Это какой-то пересказ порнографического романа! Не хватает только предупреждения “Перед прочтением данного текста убедитесь, что вы в комнате один” или “В процессе чтения остерегайтесь визуализации подробностей описанных сцен плотского характера”.

Ну, или на худой случай “После прочтения могут возникнуть побочные явления: покраснение ушей, учащенное сердцебиение, падение нижней челюсти от шока и непроизвольные восклицания “Это как же они, ироды, ее так выгнуть умудрились?!”

Пока я пыталась вернуть глазам прежние размеры и не одуреть от шока, комендантша умирала от хохота. Смотрела на меня, хваталась за живот, восклицала: “Ой, не могу-у-у!”, утирала скупые слезы радости. Снова смотрела и снова заходилась в приступе неконтролируемого веселья.

— Нет, ну это… я просто… — так и не найдя приличных слов, чтобы оформить негодование в связную речь, я в сердцах схватила все четыре анонимки и энергично потрясла. — Это же гадство какое-то!

Совершенно счастливая хранительница общежития облокотилась на стойку и торопливо отобрала у меня заветные листочки. Видимо, опасалась, что разгневанная гарпия порвет все это богатство чужой мысли на мелкие кусочки, швырнет на пол и хорошенько потопчется сверху.

— Кто? Кто в здравом уме мог придумать такую чушь? — сердито вопрошала я, наблюдая за тем, как женщина старательно прячет анонимки в отдельную папочку.

Положа руку на сердце думала, что это исключительно риторический вопль души, ибо анонимка на то и анонимка, чтобы никто не смог вычислить создателя пасквиля. И прогадала.

— Так это же очевидно! — суровая скандалистка убрала заветную папочку в ящик стола и безмятежно, словно речь шла о прописных истинах, сообщила:

— Храмовник тебя оболгал.

Я уставилась на женщину, как на великое чудо. Ну там, небесную благодать или явление совести у дракона.

— Храмовник? — повторила я, лихорадочно пытаясь сообразить, где, а главное, когда успела перебежать дорогу духовному лицу.

— Отец Аларик, — сдала с потрохами любителя сочинять комендантша и поведала подробности.

Молодой и тощий как жердь представитель веры во Всеединого приехал в Нортмонд и заселился аккурат передо мной, но этажом выше. Утром ушел в храм, где, видимо, и узнал, что в общежитии проживает гарпия.

Бросив греховную паству на других братьев, трясущийся от возмущения храмовник ворвался в кабинет комендантши и прямо с порога потребовал выселить “греховный сосуд похоти и мерзости”, меня то бишь. Моя собеседница так и не поняла причин столь лютой неприязни отца Аларика, однако четко дала понять, что оснований для выселения госпожи Браун у нее нет, следовательно, по закону гарпия имеет такие же права на проживание здесь, как и сам отец.

“Нет оснований? Значит, придумаю!” — по всей видимости, подумал отец Аларик, заперся в комнате, а утром на столе коменданта лежало четыре анонимных шедевра.

— Ага… — протянула я, на миг задумалась и эдак безразлично уточнила: — В какой комнате, говоришь, он остановился?

— В 107, — услужливо подсказала женщина. — Пойдешь скандалить?

— Что ты! — с притворным испугом глянула я на нее. — Как можно скандалить с представителем храма?

Решительно взбежав по лестнице, я отдала Язу верхнюю одежду, чтобы тот отнес ее в мой номер. Пригладила волосы и воинственно постучала.

За дверью номера 107 раздались подозрительные звуки. Кровожадное воображение нарисовало картину падения с кровати и заполошные сборы. Злорадство дополнило все это действо видом мужчины, перепуганно прячущего черновики анонимок под кроватью. Жажда мести пожелала, чтобы запаниковавший храмовник непременно скушал пасквили.

Я предвкушающе улыбнулась и постучала еще разочек. Контрольный, так сказать.

Дверь распахнулась, являя этому миру заспанную, помятую физиономию отца Аларика в криво натянутой прямо на пижаму коричневой рясе. Мужчина был молод, из той категории служителей, которые еще пока не успели столкнуться с суровыми реалиями. Следовательно, верил и был готов за эту веру сражаться.

Работая на опережение, я схватилась руками за сердце и с трагическим всхлипом воскликнула:

— Отче, я грешна. Мне срочно надо исповедаться!

— А-а-а… Э-э-э… — растерялся отец Аларик, пятясь под моим напором вглубь комнаты.

— Я хочу облегчить душу и спасти то немногое светлое, что еще осталось во мне! — пафосно объявила я, вторгаясь в комнату.

Схватив единственный стул, я поставила его рядом с разобранной кроватью. Подняла валявшийся в ногах плед, расстелила поверх постели и с чувством выполненного долга улеглась. Немного поерзала, устраиваясь удобнее, сложила руки на животе и уставилась на обалдевшего от такого поворота событий храмовника.

Отец Аларик, кажется, впервые столкнулся с прекрасной девой у себя в кровати, и эта мысль устроила у него в мозгу настоящую революцию сознания. Мужчина вытаращился на меня с таким потерянным видом, словно никак не мог понять, что сейчас от него требуется: прилечь рядом или пинком ноги согнать нахалку с теплого местечка?

Пришлось подсказать.

— Давайте-давайте, пока я не передумала, — приглашающе похлопала я по сидушке стула, смежила веки и начала исповедь:

— Я ступила на путь тьмы и порока десять лет назад…

Следующие полтора часа отец Аларик сидел на стульчике, икал от шока, а я отдавалась воспоминаниям. Вспоминалась мне исключительно недолгая практика в отделении венерологии, точнее та ее часть, где мне приходилось консультировать пациентов о безопасном половом поведении и лечении вторых половинок. Почему-то подавляющую часть пациентов интересовало только то, как бы так ловко соврать и выкрутиться, чтобы партнеры не догадались о маленьком сюрпризе, которым их наградили.

За те две недели я наслушалась такое количество историй неверности и сексуальной распущенности как от мужчин, так и от женщин, что могла бы смело редактировать учебник по сексуальным девиациям или читать лекции о механизмах обмана, его причинах и последствиях.

Немного покопавшись в памяти, я вышла на новый уровень откровенности, после чего поведала еще о нескольких случаях преднамеренного обмана, рукоприкладства, манипуляций и прочих греховных порывах, случившихся со мной за годы жизни, проведенные в положении неразумной зверушки.

Потрясенный этим душевным эксгибиционизмом отец Аларик боялся пошевелиться и едва не приплясывал от восторга, мысленно сочиняя все новые и новые анонимки, которые можно принести уже не только коменданту общежития, но и в полицию, положить на стол главврача больницы и, чем дракон не шутит, подсунуть мэру города!

Я чего-то подобного и ожидала, поэтому, когда красноречие окончательно себя исчерпало, я порывисто села и дрожащими руками вцепилась в руку храмовника.

— Но теперь я полностью все осознала, отче! Я сокрушаюсь и готова исправиться. Молю вас, отпустите мне грехи!

Аларик заколебался и было видно, что внутри храмовника идет нешуточная борьба между хочу и надо. Для Всеединого не существовало непростительных грехов, но сидящий передо мной мужчина был всего лишь мужчиной и всепрощением не страдал.

Не знаю, чем ему в прошлом насолили ар-теро и почему эта неприязнь вылилась на меня, но обязанности духовного лица дались ему как никогда тяжело.

— Именем Всеединого прощаю и отпускаю тебе все грехи, — с грустью подытожил отец Аларик, кажется, только теперь осознав, что попал в ловушку.

Все старые грешки он мне уже простил, а новых я пока совершить не успела. И что делать? Как изгонять гарпию, если она покаялась?

Решив закрепить эффект, я сползла на пол, оказавшись перед храмовником на коленях, и сжала его руку еще сильнее.

— Отец Аларик, станьте моим духовником. Помогите удержаться на пути света и добра. Спасите мою душу!

— Я? — аж отшатнулся от этой перспективы несчастный.

— Да-да, — закивала я, глядя на него воодушевленно. — Я чувствую, что мне нужен наставник. Сильный и мудрый, такой, как вы. А еще я хочу посетить храм и послушать проповедь. Помогите мне встать на путь истины и прийти к Всеединому, отче!

Отче представил, как входит в храм с радостной гарпией под ручку, и его перекосило. Я представила, как с его помощью узнаю ситуацию с роженицами изнутри, и утроила натиск.

— Прошу вас, отче! — уходя в надрыв, воскликнула я. — Не отворачивайтесь от моей заблудшей души.

— Да, дитя мое, — кивнул очень грустный храмовник, сам до конца не понимая, на что себя обрекает в будущем.