Глава 40. Марьяна

Я даже не сразу осознаю, о чем он тут толкует так настойчиво. Но когда наконец понимаю, у меня кажется даже пригорать где-то внутри начинает:

— Ах значит вот чего ты меня тут подпираешь, — шиплю зло, — сукин ты сынок…

— Слышь, ты за языком-то следи, — цедит он, не оставляя и намека на дружелюбие. — И мамку мою не трогай.

— А я и не буду, — скалюсь. — Она сама тебя, паскуду, так потрогает! Прям как в детстве ремнем отходит, когда я ей сообщу, что ты с «нормальными пацанами» связался! Видать мало тебя тетя Лена лупила! А мне ведь еще жалко тебя козла было! А теперь, ты погляди! Мои родители остыть в могиле не успели, а ты со своими корешами им хату обчистил, скотина!

— Да тихо ты, не ори! — шипит на меня, и напирает, вдавливая меня вглубь плохо освещенного подъезда. — Не я это. Я только толкнуть помог. И не знал даже, что это из твоей квартиры. И что родоки твои того… не знал. Иначе бы…

— Иначе бы что? — перебиваю его. — Отказался бы? От возможности заработать на бутылку, Никит? Что-то я сильно сомневаюсь. Ты никогда особой совестливостью не славился, что в школе, что сейчас.

— Матери не ляпни ничего, — требует он, и походу собирается воззвать к моей жалости: — У нее сердце. Не переживает.

— Тогда иди и расскажи полиции, все, что знаешь, — требую я. — Кто меня обчистил, и пусть эти твари мне теперь компенсацию выплачивают. Столько вещей попортили!

— Нет уж, Марьян, — цокает он. — Это ты как-то сама разбирайся. Мне высовываться нельзя. Иначе пацаны меня как пить дать за собой потянут. Тут я тебе не помощник.

— Какой же ты мудак бессовестный, Никита, — качаю я головой в шоке. — Ну что ж, тогда я тебе тоже не помощник. Школа закончилась, Трусов. И я больше не даю списывать. Так что готовься сесть вместе со своими подельниками, — шагаю было в бок, чтобы обойти этого урода.

Но он вдруг вцепляется мне в шею пальцами и нехило прикладывает затылком к стене:

— Ты меня не поняла, походу, Морозова? — цедит сквозь зубы. — Если ты хоть слово кому-то пикнешь о том, что тебе квартиру выставили — пожалеешь.

— Не волнуйся, — хриплю я, пытаясь отцепить от себя его грязную лапу, — теперь воровство и сбытча краденого не самая большая твоя проблема. Сначала я расскажу о рукоприкладстве. Если сейчас же не отпустишь!

— А зачем? — скалится пьяный урод. — Тогда уж давай по максималке, еще и изнасилование попробуем, м?

Холодею. Теперь уже совсем мало узнавая в этом пьяном дерьме своего некогда жалкого одноклассника.

И почему я решила, что он все еще тот забитый мальчишка?

— Тебя ж тогда точно посадят, придурок! — хриплю я в ужасе, все еще надеясь на остатки его здравого смысла.

— Это мы еще посмотрим, — дышит мне прямо в лицо и шерудит по поясу моих брюк, явно пытаясь их расстегнуть. — Мы ведь давние знакомые, к тому же ты сирота безродная. Скажу, что замуж тебя взять хотел из жалости. А ты сука неблагодарная меня решила оклеветать. И после этого все твои обвинения будут пустым звуком, дорогая…

— Пусти, щас же! — воплю и что есть мочи молочу этого урода везде куда достаю, но он то и дело перехватывает мои руки своей одной, и мне приходится извиваться всем телом, чтобы он не смог справится с пуговицей на моем поясе. — Я убью тебя, Трусов! Только посмей, скотина!

— Еще как посмею. Ты мне сама выбора не оставила… — он пытается поцеловать меня своим вонючим ртом, но мне удается увернуться, что кажется бесит его еще сильнее. — Не выебывайся, сука. Обещаю, тебе понравится. Еще сама попросишь добавки…

— Ни за что! — вою я, чувствуя, как внутри все сжимается от страха. — Помогите! — кричу в темноту, в надежде, что эхом разнесет по всему подъезду.

Да только надежды особо нет.

Мама моя не раз на помощь звала, когда отчим особо зверел от своей пьянки. Никто не выходил. Ни разу.

Тут люди давно привыкшие к подобным скандалам с воплями, так что шансов, что мне придут на помощь — почти нет.

Разве что… Леша. Но он скорее всего уже давно сидит в своем звуконепроницаемом внедорожнике, и может даже злится от того, что я задерживаюсь.

В ужасе чувствую, как Никита все же справляется с пуговицей, выдирая ее попросту вместе с молнией.

— Я посажу тебя! — рычу из последних сил сквозь слезы. — Вот увидишь, урод! Нет, хуже… я тебя убью, Трусов!

— Попробуй, — усмехается гнида и тянет с меня трусы.

— Нееет! — взвизгиваю и в ужасе зажмуриваюсь, желая немедленно проснуться, и чтобы весь этот ужас оказался простым кошмаром, коих у меня и без того было с лихвой.

Но сейчас вся мерзость происходящего слишком натуральна. В нос бьет блевотный запах немытости, и грязные руки шарящие по моему телу вызывают рвотный рефлекс.

Хоть бы меня уже стошнило, может хоть так удастся отделаться от этого мудака.

Сознание мечется в панике, но я все еще пытаюсь сообразить, как мне спастись. Насколько помню в углу этого тесного тамбура всегда хранились грабли с тяпками, которыми бабули из нашего дома приводили в порядок клумбы, значит возможно спасение где-то рядом. Вот только я ничего не вижу из-за того, что этот урод пытается облизывать мою шею.

— Клянусь, убью, — шепчу из последних сил, — если ты сейчас же не остановишься…

— Силенок не хватит, — усмехается ублюдок, и судя по звуку уже расстегивает свои штаны.

Не позволю. Ни за что.

Шарю рукой по стене рядом с собой, и даже уже нащупываю держак от грабель, как вдруг:

— Зато у меня хватит…