Эпилог 2

— И я люблю тебя, солнышко, — папа целует маму.

Поднимаюсь с раскладного стула, на котором сидела у костра, и иду к своей палатке. В такие моменты не хочется им мешать. Такие уж они голубки воркующие, что глаз не оторвать просто.

— Кто не спрятался, я не виновата! — кричит откуда-то из-за дерева мелкая. — Кого найду первого, тот вода!

Блин. Еще этих детских игр мне не хватало.

Мало того, что меня прямо перед сессией вообще в лес дернули. Так я здесь как одна из самых старших еще и должна присматривать за целой ордой детей от мала до велика. А тут их с десяток. Все папины друзья-сослуживцы согласились на этот поход, а я страдать должна. Мне вообще-то учиться надо.

Недолго думая юркаю в самую дальнюю палатку, и…

— Твою мать! — ворчит сонный Громов. — Соня?

— Тсс, — прижимаю палец к губам. — Не выдавай меня. У них там прятки.

— А я тут при чем? — хмурится он.

— Твоя палатка единственная, куда они не рискнут соваться. Можно я у тебя тут посижу немного. Я тихонько, почитаю просто, — показываю ему книжку в руках.

— Ни за что, — отрезает он. — Если твой отец увидит, что ты в моей палатке торчишь, он мне оторвет яй… это… в смысле, разжалует. Так что проваливай давай, с остальными детишками играться.

— Ну пожалуйста, Миш! — вцепляюсь в его руку, не позволяя открыть палатку и выставить меняя — Я уже давно не детишка, мне девятнадцать вообще-то, — настаиваю я. — И мне к сессии готовиться надо. А им играть подавай. Мне вообще не до того.

Гром смотрит несколько долгих секунд:

— Девятнадцать говоришь?

— Мгм, — киваю, почему-то смущаясь от этого его пристального взгляда.

— А ведешь себя как пятилетка, — ворчит он. — Иди вон из моей палатки, сказал. Пока я сам твоего отца не позвал.

— А ну-ка! — шикаю на него. — Отставить!

Он даже осекается, явно не ожидая, что «пятилетка» будет так с ним разговаривать:

— Выдашь меня, и к моей коллекции пластинок больше на пушечный выстрел не приближайся, понял?

— Ах ты… — он щурится зло, — шантажистка мелкая.

— Есть у кого поучиться, — фыркаю я.

— Миш, ты тут?! — вдруг раздается голос папы снаружи, и я, не придумав ничего лучше просто юркаю под одеяло к притихшему майору.

— Эй, ты что творишь?! — шипит он на меня, пытаясь выпихнуть из-под своего спальника. — София!

Черт, он вообще-то в одних трусах. Может и стоило бы вылезти. Но папин голос снова напрягает:

— Мишань, ты там живой вообще? — зовет он снаружи. — Со вчерашнего дня как сурок там дрыхнешь? А вроде меньше всех вчера пил.

Слышу, как ерзает молния. И поднимаю на Грома молящий взгляд из-под одеяла.

— Ты больная на голову, — одними губами произносит он.

Молча поджимаю губы и… киваю, ожидая, что он меня сейчас выдаст со скандалом.

Но Миша вдруг сгребает меня в охапку, прижимает к себе, закидывает на меня ногу, а сверху на мне на голову падает что-то мягкое:

— Доброе утро, товарищ генерал, — голос Миши слегка вибрирует от напряжения.

— Какой я тебе генерал на отдыхе? — смеется папа. — Мы ж договорились. После того, как ты мне жизнь спас, ты мне как брат.

— У тебя уже есть брат! — кричит откуда-то со стороны дядя Макар.

— Не ревнуй! Я тоже слышал, как ты Хаса братом называл!

Они смеются, но потом папа спрашивает тише, явно обращаясь к Мише:

— А ты че делаешь? Шмотки что ли собираешь? Так не пойдет, — цокает строго. — Мы договаривались, что ты теперь везде с нами. Так что убирай свой рюкзак.

— Да я это… — Миша явно на ходу придумывает. — Только прибраться чуть в палатке хотел. Не люблю бардак.

— А, это дело хорошее, — соглашается папа. — Ну тогда не буду отвлекать.

— Так ты чего приходил-то? — тормозит его Миша.

— Да хотел тебя попросить отвезти Сонечку нашу в город. Ты вроде вчера меньше всех накидался, да и выспался, значит уже за руль можно, — предполагает папа. — Марьянка говорит, у дочи сессия оказывается на носу. А я дурак, дернул ее. Думал ей тоже отдохнуть надо, а мать говорит, что эта балда себе места не находит, чтобы учебой заняться. Вот мы и решили, что может отвезешь ее.

— Будет сделано, — лениво отзывается Гром. — Заодно сигарет себе куплю. Закончились как назло.

— Жену бы тебе хорошую, майор, — цокает папа. — Так она бы тебя от всех дурных привычек отшептала. Ладно, ты пока заканчивай свои дела, а я дочу найду, скажу, чтобы собиралась.

— Так точно, — на автомате говорит Гром.

— Отставить официоз, — усмехается папа.

И я наконец слышу, как застегивается молния.

Поднимаю на Мишу взгляд. Но он не спешит вызволять меня из душного плена. Дышит тяжело, будто после пробежки. А я так и лежу плотно прижавшись к нему всем телом, только сейчас ощутив, как что-то твердое упирается мне в бедро.

— Миш, у тебя тут коряга какая-то… — хочу было проверить, что мне мешает. Как же можно было так палатку неудачно поставить.

Но Громов вдруг резко выпихивает меня из-под спальника, и сам садится. Подхватывает свою одежду:

— Когда свистну, можешь выходить, — сухо говорит он и вылезает из палатки.

А я так и лежу, силясь понять, почему его тон так резко изменился.

Вроде ж нормально общались.

Он таскает пластинки из моей коллекции. Но взамен приносит мне всякие интересные книги.

Так уж вышло, что у нас с папиным другом очень совпадают вкусы в музыке и литературе. И я думала, что мы с Мишей вроде как тоже… друзья. Эдакие Маша и медведь, где он вечно уставший от моих детских закидонов Миша. Потому и спряталась у него в палатке без задней мысли.

Но видимо… я поспешила решив, что у нас дружба.

В конце концов, взрослый мужчина, бравый офицер, да к тому же друг отца вряд ли станет воспринимать всерьез девочку-студентку.

Слышу тихий присвист Миши и спешу вылезти из палатки, как он и велел.

— О, Сонь, а ты откуда там? — на меня глядит моя младшая сестренка. А затем на Грома взгляд переводит. — Вы вместе там были?

— Я… это… — теряюсь.

— Ей папа сказал меня найти, — вдруг выручает нас Миша. — Вот она и ищет.

— А, ясно, — Стеша убегает в центр нашего лагеря. А я поднимаю взгляд на Мишу:

— С-спасибо, — мямлю. — За все.

— Это не для тебя, бестолочь, — фыркает он. — Ты хоть представляешь, что твой отец со мной сделал бы, если бы поймал?

Смотрю на него виновато:

— П-прости. Я не подумала.

— Не подумала она, — злится. — Вещи собирай, я в машине тебя жду.

— Л-ладно, — выдавливаю я, и спешу в свою палатку, чтобы быстро собрать все свои пожитки, книжки и гаджеты.

Быстро попрощавшись со всеми участниками похода, в том числе с родителями и младшенькими, я спешу выйти к дороге, чтобы не злить Мишу еще сильнее. В конце концов через пару дней я со всеми увижусь снова. А вот этот Громов теперь беспокоит меня почему-то.

Он молча забирает из моих рук сумку, закидывает ее на заднее сиденье и садится за руль своего внедорожника, явно давая понять, что говорить со мной больше не намерен.

Я запрыгиваю в машину, будто боюсь, что он и вовсе уедет без меня, меня же отвозить. Пристегиваюсь и нарочито упрямо отворачиваюсь к окну со своей стороны.

Как-то мне обидна эта его реакция на вроде невинную шутку. Даже если бы папа поймал нас, я бы естественно объяснила, что сама виновата. Что сама залезла к Мише в палатку и под одеяло тоже. Ничего ведь не случилось. Так что не понимаю, к чему так злиться?

В конце концов ну не решил бы ведь папа, что у нас с его сослуживцем могут быть какие-то отношения.

Ведь не могут?

Бросаю взгляд на Мишу.

Какая глупость. Маши не влюбляются в медведей, даже в тех, у кого хороший вкус. Потому что медведь — животное, у которого много всяких… куриц. Да и он почти вдвое меня старше. Дикарь и варвар, к тому же. Пропахший сигаретами и потом.

А Маша — принцесса, которая просто привыкла дружить со всеми лесными обитателями, потому что они все с ней милы, только из-за того, что у нее папа-генерал.

У меня, то есть.

И я вполне к этому привыкла. Что все дружелюбны, потому что папочка за меня любого порвет. Как и за всех моих младших. Потому с нами обычно все сюсюкаются, и не смеют грубить.

Все.

Кроме одичалых медведей, которых даже генерал не пугает, ведь он этому самому генералу некогда жизнь спас.

Да, Гром всегда нарочито вежлив с папой, но чисто из военной субординации. А вот меня, между прочим, вечно подначивает, и даже придирается иногда: то длина моих платьев его не устраивает, то мои походы с подружками в клуб, — с тех пор как мне исполнилось восемнадцать даже родители мне столько замечаний не сделали, как этот…

И с чего я вообще решила, что он может быть моим другом?

Вот же дура. Да очевидно ведь, что я его раздражаю, как какая-то вынужденная обуза, с которой он обязан быть более-менее вежлив, как с моим отцом. Но он явно все время подавал мне невербальные сигналы, что я его раздражаю, как какая-то пиявка липучая.

Вот же… идиотка…

— Приехали, — слышу голос Миши, и он тут же выходит из машины, тормознув у подъездной дорожки к нашему дому.

Понимаю, что даже не заметила всех этих километров, что мы проехали за последний час.

Миша достает мою сумку с заднего сиденья и открывает передо мной дверь, явно чтобы поскорее меня высадить из своей машины, не желая со мной возиться в очередной раз. Но тут же осекается:

— Сонь… ты чего?

Я и сама не понимаю «чего я», но осознаю что лицо мокрое от слез. Всхлипываю судорожно:

— Ты не собираешься со мной дружить, да?! — выпаливаю я, не в силах удержаться от дурацкой детской обиды, что душит.

Он смотрит на меня хмуро. По-взрослому осуждающе. И сухо выдает:

— Абсолютно точно нет, — он сглатывает так, что у него кадык дергается, а на лице желваки ходят: — Я совершенно не гожусь для дружбы с маленькими принцессами.

Ну конечно!

Я для него значит — мелочь! И принцесса избалованная!

Что и требовалось доказать!

Зло выпрыгиваю из его высоченной машины, но нога подворачивается, и Миша подхватывает меня за талию, чтобы я не упала.

— Пусти, медведь ты бестолковый! — рычу обиженно. Выдергиваю из его руки свою сумку: — Сам ты! — рявкаю ему в лицо. — Принцесса! Понял?!

Уворачиваюсь от его руки и иду к воротам в свой дом. Хочу спрятаться. И сама не понимаю, что меня так расстроило? Больно надо дружить со всякими там дикими зверями! Тоже мне…

«Я совершенно не гожусь для дружбы с маленькими принцессами», — в моей голове эта фраза звучит куда уж более язвительно.

И от того еще больнее.

Ну и плевать. Плевать я на него хотела!

Лишь бы пластинку мою вернул. И все на этом.

А друзей я себе и без него найду. Хуже! Найду себе парня! И тогда мне вообще плевать будет чем там какие-то медведи бестолковые занимаются.

Только при чем тут парень, София?

Миша ведь… мужчина.

Фу ты, не в том смысле!

Миша — типа друг! Типа!

Так при чем тут какие-то там отношения?

Не при чем. Не при чем!

Просто к слову подумалось.

Ведь Маши не влюбляются в медведей...