ГЛАВА 37. Василина

Вылететь удалось только утром, как назло билеты на ранние рейсы закончились. Потом рейс задержали еще на полтора часа. Сочи встретил меня моросящим дождем и лужами, соленым запахом с моря. Вдохнув, я поняла, как соскучилась по этому запаху эвкалипта, хвои и моря. В больницу я попала уже после обеда и, накинув халат, сразу прошла в палату. Мать сидела рядом с отцом, который лежал на кровати. При моем появлении она встала и подошла.

– Что так долго? – зашипела она, – Я тебе позвонила еще вчера вечером.

– Отойди, – вежливо попросила я, делая шаг в сторону кровати.

– Мне нужно уйти. Я здесь и так вторые сутки, – мать зло сдергивает свой халат и, подхватив сумочку, выскакивает из палаты. Я провожаю ее равнодушным взглядом и сажусь, вглядываясь в лицо человека, который разрушил мою жизнь. Отец будто постарел лет на двадцать, лицо осунулось, кожа серая. Руки что лежат поверх одеяла бледные, с синими прожилками вен. Снова перевожу взгляд на лицо и натыкаюсь на глаза стального цвета, которые смотрят на меня, будто изучая. Рот с тонкой нитью губ чуть скошен на левый бок, глаза запали, залегли серыми тенями.

– Дочь, – губы отца чуть дернулись, голос хриплый, тихий, – При-е-е-хала, – слово словно тянется, того гляди оборвется.

– Да, папа, – взяла его руку в свою, сухая, холодная. Не пойму, что чувствую к нему: жалость, равнодушие, злость, сочувствие или все сразу.

– Я ду-у-рак, прости, – слезы навернулись на глаза, и я отвернулась, чтобы он не видел, – Про-с-ти.

Хотелось крикнуть, что не могу, что не хочу. За все те ночи, когда меня мучил и избивал Артур, за мои переломы, за синяки, но боль в груди не позволяла даже ответить. Слова словно застряли комом в горле. Что я ему скажу сейчас? Что не прощаю или зла не держу? Он хотел как лучше, но где был, когда я была в больнице после очередных побоев, где был он и мать?!

– Не мо-о-же-шь… – тянет отец, – Я бы тоже… не смог.

Выбежала из палаты, успела добежать до туалета, где меня вывернуло наизнанку. Отец прав, не могу простить ни его, ни мать, хотя кто я такая, чтобы прощать или нет. Все совершают ошибки и я в том числе. Вернулась снова в палату к отцу, села, взяла за руку.

– Не мне тебя прощать, что было, то было. Ты поправляйся папа. У тебя скоро внук или внучка будет, а им дедушка нужен, здоровый и желательно стоящий на ногах, – улыбаюсь отцу и вижу, как его глаза из безжизненных загораются улыбкой.

– Внук, – пытается улыбнуться отец, но получается гримаса.

– Может внук, срок пока маленький, – киваю я.

– Кто? Кто от-ец? – отец смотрит серьезно, пытливо.

– Никита, – не хочу врать ему, да и не буду. Прошло то время, когда отец управлял моей жизнью: с кем мне жить и с кем детей растить. А то, что мы с Никитой не вместе отцу знать пока не нужно.

– Хо-ро-шоо, – тянет отец, и я удивленно смотрю на него, смирился с моим выбором или сын олигарха теперь ему подходит? Спросить не решаюсь, с чего вдруг Никита, а тем более его ребенок отцу теперь нравится.

Отец засыпает, а я тихо выхожу из палаты, направляясь в кабинет главного врача. Там долго слушаю, что мне говорят: инсульт, паралич частичный левой стороны, нарушена речь и координация, полное восстановление невозможно, но прогноз благоприятный. Выхожу из кабинета и заглядываю в палату, отец спит, около кровати сидит сиделка. Договариваюсь с ней, что приеду часа через два и покидаю больницу. Стою на крыльце, вдыхая соленый воздух и думаю, куда мне ехать. Надо бы навестить мать, но что-то нет желания. Ключи от моей квартиры у меня и я беру такси, еду туда. Я там провела самую свою счастливую неделю с Никитой и после даже не появлялась.

Пока едем по Сочи, смотрю по сторонам, будто прошло не три месяца, а целые годы, пока я не была здесь. Все мое детство прошло у моря, среди красочных гор и вечно зеленой природы с запахом хвои и эвкалипта. Сейчас, после Москвы я рада сюда вернуться, побыть немного, даже не смотря на тяжелые воспоминания. Все-таки это мой город, в котором я родилась и росла.

В квартире пыльно и затхлый воздух, мать видимо тоже здесь не была. Открываю все окна, проветривая квартиру. Надо бы прибрать, помыть полы, вытереть пыль, чем и занимаюсь почти час. После душа варю себе кофе и выхожу с чашкой на лоджию, где сажусь в плетеное кресло и долго смотрю на серое море. Сейчас, когда зима, оно не кажется таким ярким и голубым. Но все равно притягивает меня, оказывается, я скучала по морю даже больше, чем по городу.

Достаю из кармана халата телефон и набираю Вику:

– Привет, моя дорогая, – подруга отзывается почти сразу, словно держала телефон в руке, – Как Москва, как ваши снега?

– А вот и не угадала, – смеюсь я, – Я в Сочи.

Слышу на том конце трубки радостный визг Вики:

– Ко мне! Срочно! – кричит она, а я улыбаюсь: приятно, когда кто-то радуется твоему приезду.

– У отца инсульт, – останавливаю радостные крики, – Он в больнице. Сейчас поеду туда на пару часов, потом давай встретимся где-нибудь, посидим.

– А-а, хорошо. Ты сама как? – сразу все поняла подруга.

– Не знаю, Вика. Я словно опять оказалась в том времени, когда отец заставил меня бросить Никиту и то состояние, что было у меня будто возвращается.

– Тебе нельзя, – сразу ругается Вика, – В твоем положении не надо волноваться, да и давно это было. Ладно, не телефонный разговор. Приезжай лучше к нам, что у себя там одна будешь, у нас и комната пустует, останешься.

– Хорошо, после больницы к вам, – соглашаюсь я, глядя на море.