Глава 16

— Что ты здесь делаешь? — нахмурился Глеб, открыв двери на настойчивый стук.

Карина, одетая довольно скромно в хлопковый брючный костюм с туникой, повела круглыми плечами и вздохнула.

— Нам нужно поговорить. Впустишь? — карие глаза округлились картинно: «Неужели испугаешься? Не кусаюсь».

— Если хочешь что-то сказать, здесь говори. Думаю, ты уже знаешь, что я подал на развод? Поэтому прискакала?

Одной рукой он держался за ручку двери, стоя в проеме так, чтобы она даже носа не сунула.

— Зачем же ты так? Мы столько лет вместе. Ну, поссорились, повздорили… С кем не бывает? — обиженно надула губы, захлопала ресницами, поближе к себе подтягивая авоську, болтающуюся на руке.

— Карина, я тебя выгнал. Навсегда. Снова ты все извинтила, — хмыкнул.

Если вас долго водили за нос, это не значит, что вы глупы или наивны. Нет, Графит прекрасно видел с кем живет. Смирился ради дочери. Как оказалось, не своей. Все, что было «его» он профукал, растерявшись в ситуации, когда попал в ловушку предприимчивой Кары.

Надо было ехать за Тамарой, в ногах валяться, обустроиться где-то поблизости. Если бы не простила, так хоть детей видел… Но, «если бы», да «кабы» — только хотелки. Поступки его, а точнее полное их отсутствие загнали в то болото, и плюхайся теперь Глеб, похрюкивая на судьбу — злодейку. Осталось не жить, а доживать в одиночестве и тоске.

Тома какая стала видная. Сын и дочь выросли ей под стать красивыми. Чужими.

Сам виноват. Струсил, что чернявая его посадит. Обвинит в насилии и ведь не докажешь ничего, все собутыльники видели, как сам пошел с ней… Сам. Хотя, не помнит ничего из этого.

— Кастрюлю мою отдай! Оцинкованную! — черты круглого лица стали не просящими, а злыми. Челюсть вперед, как у бульдога выставилась.

— Кастрюлю, говоришь? — даже как-то обрадовался Глеб и смерил ее странным взглядом. — Заходи… Раз за кастрюлей пришла, — распахнул двери, отступая внутрь квартиры.

— И сковородку возьму, — буркнула Карина, втискиваясь в прихожую и деловито стала крутить головой, как на рынке: «Чего бы еще взять?».

— Эта? — поднял за ручки с плиты, где у него был сварен суп с вермишелью.

Ничего не подозревая, женушка радостно закивала. Облизнув жирные губы, подошла ближе…

— А забирай так! — сняв крышку, опрокинул ей содержимое на голову и вдарил кулаком по дну, натягивая посудину на уши.

Хорошо еще, что суп-лапша с утра был сварен и не горячий… А так, немного тепленький.

— У-у-у! Сними-и-и! — завыла Карина, подняв руки и пытаясь скинуть «головной убор».

Лапша по мокрым плечам. Картошка за шиворот и в лифчик проникла. Булькая от возмущения, Карина крутилась юлой, дезориентируясь в пространстве. Наткнулась на холодильник и едва удержалась на ногах, балансируя по скользкому полу. Все же ей не удалось устоять, когда одна нога поехала в сторону и женщина грохнулась на колени, успев схватиться за ручку холодильника.

Дверца открылась, холодильник накренился под тяжелым весом, и оттуда посыпались немногочисленные продукты, барабаня по донышку… Такой звук пошел!

— Весело тут у вас, я смотрю, — подал голос Геннадий, увидев ползающую в непонятной жиже мачеху, с кастрюлей на голове.

Маша выглядывала из-за плеча брата, встав на цыпочки.

— Хм, — засмущался Глеб, что они засекли представление, которое он не планировал для посторонних глаз. — Дети… Вы, проходите в комнату. Я здесь только мусор выкину, — мотнул головой на пыхтящую и ухающую Карину, пятившуюся теперь пухлым задом в сторону окна. За ней тащились макароны и пакет с сосисками, неудачно выпавший с полки холодильного шкафа.

Сотниковы — младшие переглянулись и потянулись в гостиную. Точнее, Мария тянула брата за руку, а тот похихикивая все голову сворачивал, вытягивая шею, чтобы запомнить подробности семейной жизни биологического отца.

— Слушай, я конечно, даже в самых смелых мечтах не представлял себе такого, — держась за живот, Гена повалился ржать в плечо сестры, которая его веселия совсем не разделяла. Маша насупилась и сложив руки перед собой.

Они сидели на диване, слушая крики Карины, которая грозила мужу то полицией, то какими-то «серьезными людьми».

Закрыв двери, Глеб вынес из санузла ведро и швабру, принявшись за уборку. Иногда он поглядывал в сторону комнаты, где находились его самые родные и близкие… Которых он бессовестно предал… но ни разу не отрекся. Всегда помнил. Ночами грезил.

Опиравшись на швабру, он делал глубокие вздохи, чтобы прогнать темноту в глазах и слезы, непроизвольно хлынувшие как из водопада. Подошел к раковине и открыв кран с холодной водой, засунул туда всю свою бедовую голову. Утерся какой-то тряпкой. Немного полегчало.

Сейчас самое сложное — посмотреть им открыто в глаза.