27

Дверь спальни закрылась за Аароном с тихим щелчком.

Синди лежала, тяжело дыша, тело всё ещё дрожало от неоконченного оргазма, который он так жестоко прервал.

Ноги оставались свободными, но она не смела сдвинуть бёдра — любое движение грозило усилить мучительную пульсацию между ними до невыносимого.

Воздух был густым, тяжёлым, пропитанным запахом его кожи. Он въелся в простыню, в её волосы, в поры, в каждую складку ткани — везде. От этого запаха хотелось вдохнуть глубже, утонуть, раствориться — и одновременно задохнуться от отвращения к себе.

Сердце колотилось бешено. В голове пульсировала одна мысль: «Как я докатилась до этого?»

Девушка пыталась успокоиться, выровнять дыхание.

Не получалось.

Кожа горела там, где он касался её всего несколько минут назад. Между ног всё ещё было влажно, горячо, пусто — и именно эта пустота сводила с ума сильнее всего.

Но хуже всего была тишина.

Она давила на грудь как камень.

Синди закрыла глаза, надеясь взять себя в руки, но перед внутренним взором вспыхивали образы: его сильные, уверенные руки, губы, отпечаток которых всё ещё ощущался на коже. Знать, что он был так близко — и всё равно ушёл, — оказалось невыносимее, чем если бы он просто довёл дело до конца и исчез.

Его уход оставил её висеть над пропастью в состоянии полураспада.

Грубая текстура простыни царапала разгорячённую кожу. Нервные импульсы пробегали по телу, заставляя мышцы сжиматься против воли. Она попыталась хоть немного облегчить этот внутренний пожар — тщетно.

Каждое движение только разжигало новые волны желания, смешанного с горечью обиды.

Минуты тянулись невыносимо медленно.

Она дёрнула руками — наручники не поддались, только сильнее врезались в запястья. Синди закусила губу, подавляя стон разочарования.

Губы всё ещё были припухшими от его поцелуев и солёными от слёз. Быть так близко к краю и остаться одной — это было хуже любой муки.

Прошло десять минут. Может, двадцать.

Время потеряло смысл.

Когда тело немного утихло, мысли неизбежно потекли назад — к тому, с чего всё началось. К Мейсону.

Синди была зла на брата. Очень зла.

За белые стены, решётки на окнах, таблетки, которые делали мир серым и безвкусным.

Он видел в ней не сестру, а проблему — болезнь, которую нужно изолировать, спрятать от чужих глаз. Решил за неё, что она «неправильная», «сломанная», и просто избавился, оставив одну с ломкой и пустотой.

— Ты думал, что спасаешь меня? — шептала она в темноту, слёзы жгли глаза. — Почему, Мейсон? Почему ты это сделал? Ты просто выкинул меня. А теперь смотри, во что я превратилась.

Слёзы полились сильнее. Она всхлипывала тихо, чтобы не услышали за дверью. Грудь содрогалась от рыданий.

Она помнила тот день так ясно, будто это было вчера. Мейсон стоял в дверях её дома, даже не позволив ей собрать вещи. Его лицо было каменным, глаза — холодными, как у судьи, выносящего приговор.

«Это для твоего же блага, Синди, — сказал он тогда, не глядя ей в глаза. — Ты не справляешься и пугаешь всех вокруг. Я не могу смотреть, как ты разрушаешь себя».

Но это он разрушил её. Отправил в то место, где дни сливались в один бесконечный серый туман. Утро начиналось с таблеток — белых, круглых, без вкуса, которые глушили всё: радость, боль, даже цвета. Врачи говорили: «Это стабилизирует вас».

Стабилизирует? Это убивало её изнутри, делало пустой оболочкой.

— Ты просто выкинул меня, чтобы не пачкать свою идеальную жизнь. А теперь смотри, во что я превратилась — в кого-то, кто молится о боли, лишь бы не чувствовать себя одинокой и никому не нужной.

Пустота эхом отзывалась в ней. Мейсон убрал её из своей жизни, как ненужный хлам, и она нашла замену — Аарона, который заполнял пустоту болью и контролем.

Но даже в этом аду она жалела брата. Жалела, что её «зависимость» может разрушить его мир.

— Я злюсь на тебя. Очень злюсь. Но я не хочу, чтобы ты потерял её из-за меня. Из-за того, что я… сломалась.

Раньше она могла выпить — и забыться. Теперь забвения нет. Только жажда. Не только алкоголя — его. Его рук. Его голоса. Его боли.

Как я стала такой? Как я позволила ему заменить собой всё, что у меня было?

Руки сжимались в кулаки, ногти впивались в ладони. Но даже эта боль казалась бледной, приглушённой — ничем по сравнению с тем, что он оставил внутри.

Ночь тянулась бесконечно. Каждые несколько минут тело вздрагивало — вспышка воспоминания о его пальцах, о том, как он довёл её до грани и ушёл.

Синди шептала в темноту, как молитву, которую ненавидела:

— Вернись… пожалуйста… я не могу больше…

К утру девушка ощущала себя сломанной куклой — без воли, без достоинства. Слёзы высохли, оставив солёные дорожки на щеках.

Осталась только одна правда: без него она умирает. Медленно. Изнутри.

Синди знала: когда Аарон вернётся — она снова попросит.

Снова уступит.

Потому что без него — только пустота.

А она страшнее любой боли.