Глава 19

— Наверно, надо было спросить, куда ты хочешь, — сказал Алексей, выруливая со двора.

— Леш, я одичала так, что мне и чебуречная сойдет за светскую жизнь, — хмыкнула я.

— Я так и подумал, — серьезно кивнул он. — Туда и поедем.

— В чебуречную? — испугалась я.

— В светскую жизнь. У одного моего старого знакомого вернисаж с фуршетом. Покрутимся полчасика, съедим по бутеру с минералкой и свалим куда-нибудь. Поесть. Хоть бы и в чебуречную. Как скажешь.

— Ну ладно, — я пожала плечами. — А что за старый знакомый?

— Во всех смыслах старый. Ему восемьдесят. Еще дед мой с ним дружил. Потрясный мужик. Дипломат. Лекции читает в академии госслужбы, книги пишет по дипломатическому этикету. Лет двадцать назад начал картины писать, самоучкой. Пейзажи. Продирают до мурашек, увидишь.

У него была интересная манера говорить — короткими предложениями, с четкими точками в конце и небольшими паузами между ними. У Егора фразы, наоборот, были длинными, извилистыми, перетекающими одна в другую так, что не поймешь, где начало, а где конец. Когда он говорил долго, я теряла нить и переставала понимать, о чем вообще речь. И тогда жалела его студентов.

Я поймала себя на том, что постоянно сравниваю Алексея с Егором. Как раньше сравнивала Егора с Максом. Невольно — само сравнивалось. Может, это и было нормально, но мне не нравилось. Не результаты сравнений, а сам процесс.

— Мама-фея сказала, что до полуночи Золушка должна быть дома.

— Значит, будет. Золушка. Лера, — он посмотрел на меня искоса и рассмеялся, — расслабься. Ты как будто арматуры наелась. Чего ты боишься?

И правда, чего я боюсь?

Макса? Да, но не сейчас. Что Егор вернется? Ну так и хорошо, смогу с ним развестись. Что не вернется? Хуже, но не критично. Что не удастся вытрясти из него денег? Я уже махнула на это рукой. Новых отношений? Или того, что их не будет?

— Да, собственно, ничего не боюсь.

— Тогда что тебя беспокоит?

— Леш, ты как психотерапевт.

— Каждый сам себе…

— Злобный буратино?

— Злобный психотерапевт.

И тут словно какая-то струна натянутая лопнула. Я расхохоталась, и стало на удивление легко. Так, как не было уже очень-очень давно. С домаксовой эры.

— Честно? — спросила я, отсмеявшись. — Беспокоит, как все сложится между нами.

Это и правда было честно. Предельно. Нет, запредельно честно.

— Честно за честно, — он посмотрел на меня и тут же снова перевел взгляд на дорогу, где прямо перед нами висел Лексус с бабой за рулем. Это действительно требовало пристального внимания. — Я тоже понятия не имею, как все сложится между нами. Поэтому не парься. Если из простой вещи делать проблему, она действительно станет проблемой.

— Зачем делать сложным то, что проще простого? — пропела я, жутко фальшиво.

— Казанова, Казанова, зови меня так (И. Кормильцев. «Казанова». Музыка В. Бутусова и А. Могилевского), — серьезно согласился Алексей и выругался, затормозив в десятке сантиметров от бампера Лексуса. — Коза сраная! Да не ты, Лера. Вон та.

— Я поняла, — снова начало распирать от смеха. — Черт, эта песня старше меня.

— И меня тоже. «Нау» — это классика. Несмотря ни на что. А если серьезно… Тебя ведь беспокоит, как быстро я потащу тебя в постель. Скажешь, нет?

— Ну… — хорошо, что в сумраке не было видно, как я покраснела. — У меня на лбу написано?

— Заглавными буквами. Можем поехать ко мне хоть сейчас. Думаю, ты не будешь возражать. Но надо ли?

Такая прямолинейность для меня тоже была в новинку и в диковинку. И я даже не знала, нравится мне это или нет.

— Судя по тому, что мы едем на какую-то выставку, ты думаешь, что нет, — осторожно ответила я.

— Потому что ты пока не знаешь, надо или нет. Другое дело если бы сидела и ерзала: блин, какой классный парень Леха, скорей бы он меня трахнул.

— Слушай, а ты всегда с женщинами… так? — это было смешно, но все-таки немного покоробило.

— Я тебя шокирую? — он положил руку мне на колено, но тут же убрал.

— Нет, но…

— Не всегда. И не со всеми. Опционально. Лер, бывает, вспыхивает сразу, да так, что уже через час может быть все. Я не о себе сейчас. Вообще. А бывает, что должно дозреть. Мне нужно, чтобы было обоюдно, а не просто в кого-то. Вот когда у тебя не будет сомнений, тогда поедем ко мне. Идет?

— Идет, — согласилась я. — Хотя меня беспокоит еще одна вещь.

— Ребенок?

— Твоя проницательность начинает пугать. Да, ребенок.

На этот раз он ответил не сразу. Баба на Лексусе свернула, теперь перед нами было достаточно свободного пространства, но Алексей пристально смотрел на дорогу.

— Знаешь, Лера, — сказал он наконец, — меня жизнь очень жестко отучила строить планы и делать прогнозы. Если, конечно, это не касается работы. Я не знаю, что будем между нами. Может, вообще ничего. А может, мы поженимся, доживем до ста лет и умрем в один день. В окружении детей, внуков и правнуков. Меньше всего я сейчас хочу об этом думать. И ребенок в этой парадигме не играет абсолютно никакой роли. Он просто есть. Так же как и мой. И мои, кстати, алименты. Мы продолжим это обсуждать?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Нет, — я протянула руку и переключила канал радио.

«Ничего мне больше не нужно, ты меня кусай, обнимай, раздевай и лови мой вайб» (JONY. «Воздушный сарафан»), — запел гнусавый голос.

— Ну вот, — усмехнулся Алексей, — этот вайб мне нравится больше.

Выставка в «Доме Союза художников» проходила в маленьком зале. Десятка полтора пейзажей на стенах — они производили странное впечатление. Немудреные, но Алексей был прав: до мурашек. Люди ходили, смотрели, пили шампанское, ели крохотные, с ноготок, канапе. Подходили к художнику — пожилому, но очень импозантному армянину. Алексей подвел меня к нему.

— Олег Саркисович, — назвался тот, избавив от заминки, кого кому представлять. Хоть я и женщина, но он намного старше и хозяин.

— Валерия.

— Очень приятно, — он поцеловал мне руку.

У них завязался какой-то свой разговор, я отошла. Взяла с подноса бокал сока, бутербродик с икрой. Остановилась у одной из картин — красно-зеленой, остро тревожной. Словно обо мне.

«Осень в Шуваловском парке»…

Бывает, что должно дозреть, сказал Алексей.

Ну что ж… пусть дозреет.