35

Следующее утро застаёт меня в странном настроении. От вчерашнего отчаяния остались лишь слабые отголоски, отдающиеся в груди лёгким першением. Грусти тоже нет, даже несмотря на то, что небо за окном пасмурно-серое. Моё состояние можно характеризовать как остывшее, благодаря чему мысли наконец циркулируют медленно и размеренно.

Встать, умыться, выйти на кухню к маме, которая наверняка уже стоит у плиты, готовя неизменную овсяную кашу на завтрак. А ещё оживить телефон, который я выключила, едва сев в такси. Самонадеянный с моей стороны жест с учётом того, что мне в принципе мог никто не звонить.

Не без некоторого смущения я приветствую бабушку, сидящую за столом с чашкой чая и, получив от неёсухой кивок головы, подхожу к маме. Она стоит у плиты, помешивая пыхтящую кашу в сотейнике. Со словами «доброе утро» осторожно касаюсь её плеча — в знак повторного извинения и как напоминание о том, что вчера между нами родилось что-то новое. Вчера я была в роли безжалостного обвинителя, а сейчас испытываю отчаянное желание помочь ей и поддержать. Компания пришла, откуда я совсем не ждала. Оказывается, у нас с мамой на двоих одна боль.

Сегодня, возможно, впервые в жизни я чувствую себя сильнее неё. Зациклившись на собственных переживаниях, в какой-то момент я действительно поверила, что имею монополию на боль. Но боль, она повсюду. Бывает разной, проявляется по-разному, но итог всегда один: мы все ищем свой личный безопасный способ с ней сосуществовать. У кого-то получается лучше, у кого-то — хуже. Не берусь судить, насколько хорошо это вышло у мамы, но лично у меня получается из рук вон плохо.

— Тебе чай сделать или кофе, Танюш? — спрашивает мама вполоборота.

В вопросительном взгляде, в смягчившемся тоне есть для меня подсказки. Она тоже чувствует, что сегодня мы друг к другу ближе, чем были вчера.

— Чай, — отвечаю по инерции.

В нашей семье кофе — напиток, который с тяжёлой руки бабушки не слишком жалуют. Модная отрава — так она его называет. Мама держит в шкафу банку зёрен лишь для того, чтобы избавиться от головокружения по утрам — следствия пониженного давления.

А я люблю кофе. После того как съехала из маминой квартиры, первые недели пила его в таких количествах, что заработала проблемы со сном. Пришлось уменьшить дозу в два раза.

Глядя, как мама заносит над чашкой носик чайника, неожиданно для себя выпаливаю:

— Я передумала. Можно кофе?

Боковым зрением улавливаю, как бабушка начинает раздражённо ёрзать на стуле, но говорю себе об этом не беспокоиться. Это ведь просто кофе, и что важно — он мне нравится. В двадцать четыре я вправе перестать чувствовать вину за свои предпочтения и тем более — не обязана их скрывать. Даже если эта «модная отрава» жутко закисляет организм и вымывает из костей кальций.

— Конечно, — отзывается мама и немного резко выплёскивает из чашки налитую заварку. — Тоже с тобой выпью.

Мы садимся за стол друг напротив друга и, не сговариваясь, переглядываемся. Бабушка никак не комментирует наш маленький бунт и продолжает молча пить свой травяной чай. Ещё никогда мама не быланастолько понятной и близкой, как сейчас. Для этого мне всего-то потребовалось озвучить свои желания, а ей — меня в них поддержать.

Когда наконец собираюсь домой, в прихожей меня провожает только мама. Бабушка демонстративно остаётся смотреть телевизор, хотя проводы в дверях — это наша давняя семейная традиция. Бабушка не была бы собой, если бы не дала понять, что недовольна моим вчерашним поведением.

— Может, среди недели по магазинам с тобой прогуляемся, мам? — осторожно спрашиваю я, замявшись на пороге. — Ты же вроде говорила, что хочешь обновить сумку.

— Можно, — отвечает мама и почему-то сразу отводит взгляд.

Открытость друг другу — пока не изведанная для нас территория, но если мы обе будем стараться, то, возможно, когда-нибудь станем походить на аборигенов.

***

В такси по дороге домой я думаю о внушениях. О том, как много в наших головах живёт того, что нам совсем не принадлежит. Что-то навязали с рождения, что-то чуть позже подкинул социум, а мы не раздумывая приняли это как единственно правильную модель существования. Но так быть не должно, ведь цель жизни каждого — стать индивидуально счастливым. Если моя бабушка получает удовольствие от осознания, что водородный показатель её крови стремится к щелочному, не факт, что от этого буду счастлива я. Может быть, моё счастье — это закиснуть где-то на кофейной плантации в Бразилии.

Следуя внушениям близких, я получила образование и устроилась на хорошую работу, но при этом ни дня не была счастлива. Счастливой я стала, лишь когда начала поступать «неправильно». Так, как хотелось мне.

От осознания, как много в жизни мне необходимо пересмотреть и сколько смелости для этого потребуется, даже немного спирает в груди. Почему я раньше об этом не думала и предпочитала жить на накатанной? Ведь ещёВиктор Евгеньевич, университетский профессор философии, резонно замечал, что без осмысления за работу берутся лишь неумные и бесталанные люди. Потому что умным и талантливым важно понимать, для чего и как они будут её выполнять. Пусть красивой я себя никогда не считала, но умной — однозначно. А вот сейчас думаю: действительно ли так умна, если столько лет живу по придуманному кем-то сценарию, который ни разу не подумала оспорить? Работа или жизнь — какая, в конце концов, разница? Прислушиваться к себе нужно всегда.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Спасибо вам большое. — Я протягиваю водителю купюру и толкаю дверь.

План на субботу у меня есть: прибраться, погладить бельё, полежать в ванне и о многом подумать. Вчерашний день дал достаточно пищи для размышлений.

Едва ноги касаются асфальта, оживает телефон. Привычного мысленного выкрика «Это он!» на удивление не следует, а зря, потому что звонит Дан.

Несмотря на моё странно-ровное состояние, граничащее с оглушённостью, в левой половине груди волнительно ёкает. Тело и разум откликаются на Дана на клеточном уровне.

Глядя на мигающий экран, я мешкаю. Вчерашняя буря стихла, и сейчас становится стыдно за свою ранимость и эмоциональность. За то, что выключила телефон и сбежала, никому ничего не сказав. Может быть, Дан звонил мне вчера или…. Впрочем, лучше не фантазировать.

— Алло, — выпаливаю я и морщусь. Вышло резко и натянуто.

— Рад, что ты вышла на связь и мне не пришлось звонить в полицию. — Голос в трубке звучит без малейшей иронии, несмотря на предполагаемую шутливость сказанной фразы. — С тобой всё в порядке?

Грудная клетка стремительно расширяется, словно в неё накачали воздуха. Смущение от побега никуда не делось, но теперь к нему присоединилась щекочущая радость. Вчера Дан мне звонил. Компания красивых спутниц не смогла полностью стереть моё отсутствие.

— Да, я… — Запнувшись, разглядываю серую неровность асфальта. — Только что подъехала к дому. Ночевала у мамы.

— Ясно. Ты ушла без предупреждения. Появились причины?

«Вот так нужно разговаривать, — в тысячный раз думаю я. — Как Дан». Когда он хочет что-то выяснить, не стесняется задавать вопросы. Я только однажды себе такое позволила и больно обожглась. А ведь это тоже мастерство, требующее определённой смелости: открыто демонстрировать свой интерес и не бояться услышать ответы.

— Да… Я…

У меня нет заготовленного ответа на этот вопрос. Врать так быстро не научилась, да и даже попытайся — Дан наверняка бы меня раскусил.

— Почувствовала себя не в своей тарелке и решила уйти, — признаюсь, по привычке прикрыв глаза от невозможности держать их открытыми. — Я никого не предупредила. Надеюсь, Глеб Алексеевич и Сергей Борисович на меня не обиделись.

— Жестокая ты девушка, Таня. — Дан издаёт короткий смешок. — А то, что мог обидеться я, ты не рассматриваешь?

Я затаиваю дыхание.

— А ты обиделся?

— Скорее, испытал недоумение.

Закусив губу, нервно вышагиваю вдоль подъезда. Что это означает? Дан разочарован моим непоследовательным поведением? В его шкалу нормальности я со своими тараканами действительно не укладываюсь.

— Извини. Я просто так чувствовала. Вечер сразу начался как-то неправильно, и не хотелось его окончательно испортить. Требовалось время наедине. 1439f7c

— Тогда, может, расскажешь, что с тобой происходит? Мы ведь так и не поговорили.

— Рассказать? — машинально переспрашиваю я. — Когда?

— Я бы мог заехать к тебе прямо сейчас.

Первый импульс — конечно же, согласиться. В Дана я влюблена и к тому же совсем не умею отказывать. «Прямо сейчас». Катаю внутри себя эту фразу. Прямо сейчас — означает увидеть его совсем скоро, вновь почувствовать запах, полюбоваться золотистыми свечением глаз и наверняка украсть улыбку. Но Дан хочет говорить, а сейчас мне нечего сказать. Слишком многое требуется обдумать.

Снова жмурюсь. Господи, как же сложно слышать себя. Слышать себя — значит делать прямо противоположное тому, что я делала всю свою жизнь.

— Извини, но сегодня не получится. Мне нужно время, чтобы собраться с мыслями. Буду рада поговорить, но в другой день.

— Хорошо, — отвечает Дан после паузы. — Тогда позвони мне сама, как почувствуешь силы и желание.

Я обещаю, что так и сделаю, после чего мы прощаемся. От бурного тока крови вибрируют предплечья, гулко молотит сердце. Земля не разверзлась, меня не ударило молнией, и Дан не нагрубил и не бросил трубку после того, как я ему отказала. Теперь бы ещё не мучиться чувством вины.