Глава 17

— Кто это? — пролепетала я, оборачиваясь на жуткий хриплый стон.

— Не знаю, царевна, — ответил боязливо лекарь. — Он уж второй день воет. Мучается здесь, где-то рядом. То ли болен, то ли умирает.

Я поняла, что Ворнава говорит о каком-то узнике. Обернув голову на стражника, который стоял у окна-бойницы чуть дальше и не обращал на нас внимания, я быстро поднялась на ноги и приблизилась к ближайшей земляной яме. И точно, там, прямо на сырой земле лежал человек. На спине, скованный цепями. Его глаза были закрыты, а лицо искажено жестокой мукой. Дневные лучи солнца, падающие сверху, отчетливо освещали его тело. Весь его правый бок был обагрен кровью, и под ним расползалась небольшая лужица.

Он был ранен и истекал кровью!

Во мне тут же появилась не простая жалость, а давняя машинальная реакция доктора: помочь несчастному, раз я умела это делать! Пока он не умер.

— Эй, ратник! — окликнула я стражника. — Я хочу осмотреть этого узника, он ранен, и ему нужна помощь.

— Какая ещё помощь, царевна? Это опасный преступник, и лекарь у него уже был.

— Но кровь не остановили, и он умирает! Отвори решетку в темницу, я хочу сама осмотреть его.

— Нет. Приказа на это нет. Ты, царевна, пришла к лекарю, так и говори с ним. Остальные пленники тебя не касаются!

Вот значит как! Человек умирает, я отчётливо видела это, а я, значит, не подходи? Ведь если бы раненому оказали правильную помощь и верно сделали перевязку, крови бы столько не было.

Но я не могла допустить подобного изуверства и жестокости.

— Веди меня обратно к сотнику Брудану! Буду говорить с ним! — приказала я, боясь сама заблудиться в этих казематах.

До этого мы со стражником почти десять минут плутали по этим мрачным каменным подвалам, пока шли сюда.

Начальник оказался таким же упертым и непробиваемым, как и охранник. Едва я заикнулась о том, что хочу осмотреть и полечить умирающего пленника грубо ответил:

— Не положено, великая княгиня.

— Он очень плох, ему нужна помощь, Брудан, — настаивала я. — Если послушаешь меня, обещаю, что в моем лице друга получишь. На будущее всегда покровительство великой княгини пригодиться.   

— Нет, — отрезал жестко сотник. — Он двоих моих парней при схватке ранил, одного насмерть уложил.

— Согласна, но он тоже сильно пострадал.

— Да помяли его мои ребята, когда в цепи заковывали. Но лекарь его перевязал.

— Плохо значит перевязал. Он умирает, ты это можешь понять, сотник? — уже вспылила я.

— Помрёт и что с того? Меньше мороки нам будет. Он государев преступник, потому никаких лекарей ему.

Я пронзительно посмотрела на сотника, и меня просто распирало бешенство и бессилие. Значит если преступник пусть подыхает как собака? Варвары.

— А слово «гуманность» тебе знакомо, сотник?

— Чего?

— Сострадание к ближнему.

— Он не ближний, а опасный бунтарь и разбойник. Потому никакой жалости к нему не будет.

Видя, что сотник ни в какую не хотел уступать мне, я решила уже припугнуть его:

— Тогда я немедля иду к императору и скажу ему, что его подчинённые зверствуют и попирают законы добра и милосердия, которым учат нас наши боги. А ещё поговорю с послами других стран, прибывшими на мою свадьбу, и расскажу им, что в просвещённой Торитарии жизнь человека ничего не стоит и узников содержат хуже, чем диких зверей. И ещё...

— Остановись, княгиня! — поднял руку сотник. — Чего ты хочешь?

— Первое — осмотреть несчастного. Второе — необходимо вытащить его из сырой ямы и перенести на кровать, или хотя бы на деревянную лавку.

Все же Брудан уступил мне. Спустя полчаса несчастного, который не приходил в себя и уже даже не стонал, вытащили из «каменного мешка» и перенесли в другую камеру. Это была темница с каменными стенами и с деревянным ложем.

Брудан и еще три ратника остались стоять рядом со мной, пока я осматривала пленника.

Тщательно вымыв руки в ведре с водой, которое принес один из охранников, я сняла окровавленные тряпки с бока несчастного и начала осматривать рану. Вроде бы она была не очень большая, но отчего-то кровоточила. Я осторожно раскрыла рану пальцами и увидела в самой глубине плоти черный кусок или ножа, или лезвия. Похоже, при битве он отломился и остался в теле пленника, оттого рана его не заживала и кровоточила. Я попыталась осторожно вытащить осколок, но он не поддавался. Глубоко вошел в плоть мужчины.

Нужно было вскрыть рану сильнее.

Я попросила у сотника нож и прокалить его над одним из факелов, а потом начала осторожно вскрывать рану. В этот момент мужчина жутко застонал, придя в себя. Конечно, подобные операции следовало делать с анестезией, но её, естественно, здесь не было.

Пленник раскрыл глаза и уставился на меня осоловелым взором. Вдруг он резко дёрнулся, пытаясь подняться с деревянной лавки, и тут же ратники схватили его, прижав к ложу.

— Ты ранен, но я могу помочь тебе, не сопротивляйся, иначе умрёшь, — выпалила я, обращаясь к узнику. Зажав нож в руке, я убрала его от раны, а вторую руку приложила ко лбу раненого. И увещевательно продолжала, смотря прямо ему в глаза: — Мне надо всего четверть часа, ты должен потерпеть.

Я говорила тихо, твёрдо, пытаясь убедить раненого успокоиться, ведь при каждом его резком движении кровь из раны начинала хлестать сильнее, а острый осколок дальше травмировал плоть. Молодой мужчина вдруг замер и как-то странно посмотрел на меня. Словно не верил своим глазам или решил внять моим словам.

Я же держала руку на его лбу и продолжала убеждать его успокоиться и говорила, что я друг. Он не спускал с меня немигающего взгляда какое-то время, а потом вдруг закрыл глаза и потерял сознание. Это было очень кстати.

Как можно быстрее я вскрыла рану и, подцепив ножом осколок, вытащила его. Это действительно оказался железный наконечник обломанной стрелы.

Чуть позже, по моей просьбе, в камеру принесли новые чистые тряпки, крепкую медовуху, бельевые нитки и иглу. Прокалив иглу над факелом, я зашила бок раненого и обработала вокруг раны крепким напитком от микробов. Мед также должен был способствовать обеззараживанию раны. Конечно, примитивный антисептик, но другого в тюрьме не было.

Пленник так и не приходил в себя, но все же был жив. Его хриплое, постоянное дыхание вселяло надежду на то, что он выживет.

Далее я перевязала несчастного и попросила Брудана хотя бы на три ближайших дня оставить узника здесь, на деревянных нарах, чтобы он хоть немного окреп. Сотник пообещал мне это, и я со спокойной душой покинула мрачные казематы, заявив, что завтра обязательно приду проведать раненого.

Весь вечер того дня ждала возвращения императрицы, чтобы поговорить с ней о несчастном Ворнаве. Но Любава вернулась поздно и сразу же пошла на пир, который я снова проигнорировала своим присутствием. На пиру говорить с императрицей было бесполезно, а на Руслана я была рассержена, не хотела его даже видеть после его наглого поведения на плацу.

Легла я рано. Велела Марике разбудить меня на утренней зорьке. Хотела поутру все же добиться встречи с императрицей Любавой, до того, как она займется своими делами.