Глава 3
Даша
Войдя в холл университета, быстро оглядываюсь. В тот же миг сердце замирает и падает вниз. Щёки помимо воли начинают пылать. Всё потому, что вижу Матвея в компании его закадычных приятелей.
Ирка что-то бубнит под ухо, но мой мозг отказывается воспринимать её слова, там бушует какой-то тайфун, сметая все мало-мальски разумные мысли. Просто смотрю и боюсь приблизиться.
Он такой красивый. Разве может парень быть настолько привлекательным? Или это мне так кажется? Но нет же, нет, не кажется! Высоченный, широкоплечий, идеально сложенный, а глаза… Подобрать определение его идеальным глазам мне не удаётся, потому что Ирка начинает дёргать за руку.
– Идём, отнесём одежду в гардероб, а то скоро там образуется очередь, – настойчиво требует она.
Подчиняюсь, начинаю на ходу стаскивать пальто, при этом опустив глаза. Не хочу, чтобы Матвей понял, что я на него пялилась.
Мы подходим ближе к компании молодых людей, и тут до меня доносится моё имя. Его произносит Глеб Борисов.
– Кто? Эта троечница? Пустышка, каких поискать. Да и слишком уж доступная. Я ничего особенного и не делал, чтобы её уломать, раздвинула ноги по щелчку пальцев. Растеклась растаявшим мороженым. И тупая, жесть, – брезгливым голосом тянет Матвей.
Из лёгких моментально исчезает весь воздух. Только что был, и нету. Не могу дышать, не могу говорить, не могу заставить себя пошевелиться. Просто стою и слушаю дальше.
– Вялая как рыба. Мямлит, краснеет вечно, какой из неё журналист? А в постели на тройку. Вы слышали её голос? Она даже кричать не умеет. Скулила как собачонка и таращила глазищи!
В груди давит так, как будто она решила разорваться.
Это не обо мне! Нет, он не может говорить обо мне! Или всё-таки может?
Горло перехватывает спазмом так, что невозможно сделать вдох. Это болезненное удушье занимает всё внимание, позволяет переключиться, перестать слушать. Перед глазами плывёт, а в висках тарабанит кровь. Кажется, ещё немного и рухну прямо здесь, у ног самодовольного Балафина.
Нет, только не это! Через силу вдыхаю воздух, разворачиваюсь и почти бегу к выходу.
Краем создания понимаю, что меня зовёт Ира, но реагировать нет сил. Уже выскочив на тротуар, ведущий к автобусной остановке, чувствую, что по щекам бегут слёзы, отчего на морозе лицо начинает колоть иголками.
Быстро моргаю, стараясь успокойся. Стыдно ехать в маршрутке и рыдать, но прекратить давиться слезами никак не выходит. Солёные капли сами собой набегают в уголки глаз и капают, капают, капают. Я пытаюсь сдержаться, но это так больно. Раздирает изнутри.
Решаю идти пешком, хотя бы до следующей остановки. В голове единственная мысль: поскорее добраться до дома, и там уже позволить себе порыдать в голос. Возможно, станет легче. Но скорее всего – не станет.
Как в бреду шагаю по тротуару, в голове гудящая пустота, зато в груди как будто взорвалось что-то. Давит и болит.
«Пустышка. Вялая, как рыба. Скулила, как собачонка».
Таких гадостей в свой адрес я не ожидала услышать. И уж точно не из уст безупречного Матвея. Я ведь чуть ли не боготворила его с первого курса! Балафин всегда такой идеальный: обходительный, вежливый, приятный во всех отношениях молодой человек.
Да, я слышала, что он не заводил длительных отношений с девушками, подолгу ни с кем встречался. Но, как и остальные глупышки, попавшие в его сети, верила, что со мной всё будет иначе.
Хотя со мной уж точно всё иначе! Прилюдно поливал грязью Балафин только меня!
Самооценка стремительно опускается до нуля.
Троечница! Так и есть. У меня уже второй семестр тройка по информатике. И я никак не могу её исправить, она пойдёт в диплом.
Наш препод слишком ответственно относится к этому своему предмету, заставляет решать сложнейшие задачи, забывая, что в журналистику идут в основном гуманитарии. Все эти расчёты для меня полнейший ад, я никак не могу вникнуть в то, что объясняет информатик, и с трудом сдала экзамен на «удовлетворительно». Хотя и этому рада, могла бы и вовсе провалить.
Вот только откуда Балафин знает про тройку? Я не распространялась об этом, а сам преподаватель никогда не объявляет оценки, мы можем узнать их, только заглянув в свою зачётку.
Хотя плевать на тройку! Как теперь вернуться в университет, как смотреть в глаза однокурсникам? Теперь все будут думать, что я... Что я....
Додумывать мысль слишком больно, гоню её прочь. Просто несусь что есть сил в сторону дома, распугивая взъерошенным видом редких прохожих. На половине пути к остановке звонит телефон, я машинально вытаскиваю его из кармана и провожу рукой по экрану.
– Ты куда умчалась? Экзамен вот-вот начнётся! – орёт в трубку Свиридова. – Так, Пуговкина, немедленно возвращайся!
– Я не могу Ир, – давясь слезами, шепчу в ответ. – Я сдохну, если окажусь сейчас рядом с Балафиным. Мне так стыдно.
– Тебе-то чего стыдиться? Это он опозорился, а не ты! Вот уж от кого-кого, а от него не ожидала! Сплетничает, как бабка базарная за спиной у девчонок!
– Всё равно я не могу. Мне очень обидно… – голос срывается, и слёзы начинают течь в три ручья.
– Эй, ты что там? Не реви! – заволновалась подруга. – Ладно. Успокаивайся, выпей валерьяночки и жди звонка. На экзамен всё равно не успеешь, я попробую договориться с Совушкиной о пересдаче.
– Спасибо тебе, Ир… – бормочу всхлипывая.
– Ладно, давай, уже приглашают в аудиторию. Пока! – бросает подруга и отключается.
– Пока, – вздыхаю в ответ и достаю зеркальце, чтобы вытереть размазанную тушь.
Собрав силу воли в кулак, перестаю рыдать и направляюсь к остановке. В маршрутке стараюсь думать о чём угодно, только не о Балафине, чтобы вновь не раскиснуть. И лишь придя домой, позволяю себе поплакать вволю, снова и снова вспоминая слова Матвея.