Глава 40

— Нет, нет, и ещё раз нет! — Нора вдруг возмущённо тряхнула головой, словно только что услышала предложение отправить ребёнка в угольную шахту. — Моему внуку здесь — она с презрением окинула взглядом коляску, парк и, кажется, весь промышленный район впридачу, — не место!

Катя застыла с открытым ртом. Костя, похоже, слегка забыл, как дышать.

— …Твоемукому? — выдавила наконец Катя.

— Нора??? — мужчина начал оживать.

— Внуку! — отрезала дива и гордо подняла подбородок, будто только что провозгласила малыша наследником престола. — Да-да, именно так. И я сожгу каждого, — она подняла указательный палец, — кто посмеет мне возразить! К тому же, у меня есть аргументы. Неопровержимые.

Костя медленно закрыл лицо ладонью.

— Во-первых, — Нора загибала пальцы с торжеством адвоката, выигравшего безнадёжное дело, — эта коляска — позор человечества. Колёса скрипят, как двери в дешёвом хорроре. Во-вторых, этот парк — мрачнее моей биографии. В-третьих… — она вдруг замолчала, нахмурилась и повернулась к Кате. — Кстати, как его вообще зовут?

Катя, всё ещё переваривающая факт внезапного «родства», машинально ответила:

— Саша…

— Сашенька! — Нора тут же расцвела, будто имя было волшебным паролем. — Вот видите? Теперь у нас есть имя для торжественных объявлений. Так вот, Сашенька — она произнесла это с придыханием, — будет жить у меня, пока вы двое… — она театрально махнула рукой в сторону Кати и Кости, — не разберётесь в своих чувствах, прошлом и прочих мелодраматических нюансах.

— Нет! — рыкнула Катя, вцепившись в ручку коляски.

— Нора ша! — шёпотом, но грозно взревел Костя.

Ситуация, и без того абсурдная, грозила перерасти в полнейший сюр и Армагеддон одновременно. Что сейчас нашло на Нору, он даже близко не мог представить, но на сей раз она точно переходила границы.

— Ты ему… — начал он, но осёкся, посмотрев на Нору.

Потому что в глазах Норы сверкнуло что-то такое, от чего даже его железобетонная логика и выдержка дала трещину.

Слёзы. Нет, не те театральные, что катятся по щекам для эффекта. Настоящие. Они дрожали на ресницах, не падая, будто боялись нарушить хрупкость момента. Подбородок её дрожал, перчатки трещали по швам от того, как крепко она сцепила руки. И самое страшное — это не было игрой.

В её взгляде стояла мольба. Не та, что выклянчивает подачку, а та, что просит не отнимать последний глоток воздуха. Дайте ей этот крошечный, сопящий комочек — её «внука», её шанс.

Тишина повисла густая, как варенье в январе. Даже Катя, готовая до последнего сражаться за коляску, разжала пальцы и отошла на шаг от коляски.

— Нора… — начала она осторожно.

— Сашенька, — поправила на автомате та, даже не понимая, что она говорит, и имя прозвучало так, будто в нём был растворён весь свет мира.

Костя вздохнул. Глубоко. Безысходно. Счастливо.

Кажется, две женщины, каждая из которых занимала важное место в его сердце, смогли договориться. Или, хотя бы, демонстрировали готовность к мирным переговорам.

— Ладно, — проскрипел он, словно дверь в том самом дешёвом хорроре. — Но если я услышу хоть один намёк на то, что ты учишь его говорить «бабушка Нора — королева всея дачного посёлка», я…

— Ты что, — Нора уже сияла, как новогодняя гирлянда, поправляя капюшон коляски с видом полководца, принимающего ключи от города. — Я научу его говорить «бабушка Нора — императрица». С печеньками. И историями про то, как я в молодости обводила вокруг пальца налоговую.

Катя фыркнула, но это уже было почти смешно. Почти.

— Только на сегодня, — сдалась она, глядя, как Нора тут же начинает что-то бормотать про «нуждается в срочной замене гардероба» и «этот ужасный голубой цвет — явно дешёвый ширпотреб», — мы погостим у вас до вечера. А потом домой.

А Сашенька, как будто почувствовав, что его судьба решена, мирно кряхтел, плюясь пузырями.

Возможно, промышленный район и правда был не лучшим местом для ребёнка. Но вот это — бабушка с горящими глазами, готовая сжечь мир за право читать ему сказки на ночь, — определённо было лучшим, что с ним могло случиться.

— Но… — попытался вставить Костя.

— Никаких но! — Нора уже хваталась за ручку коляски с решимостью революционера. — Вы же видите — он заслуживает мягких пелёнок, шелковистых бортиков и коляски, которая не пугает прохожих звуками из фильмов ужасов! И вообще, — Нора уже катила коляску прочь, но обернулась, и в её глазах блеснула весёлая искорка. — Я повезу своего внука выбирать новую коляску. С подсветкой. И, возможно, с подогревом.

И прежде чем Катя и Костя успели что-то ответить, Нора чуть ли не бегом, но аккуратно, понеслась вместе с коляской на выход из этого ужасного парка, оставляя за собой лишь лёгкий шорох дорогого пальто и тихий скрип колёс — теперь уже последний.

Костя медленно повернулся к Кате:

— Мне пора вызывать скорую? Полицию? МЧС?

Катя покачала головой, вздохнула — но в уголках её губ дрогнула улыбка, тёплая, как первое весеннее солнце.

— Для начала, — сказала она, поправляя сбившийся шарф, — нам стоит попробовать догнать бабушку Нору.

Костя тихо рассмеялся, доставая ключи от машины.

— Дальше парковки она не убежит.

— Ты в этом уверен? — Катя приподняла бровь, глядя на исчезающую вдали фигуру с коляской. — У неё теперь внук.

И в её голосе прозвучало столько невольного восхищения, что Костя невольно усмехнулся.

Нора и правда двигалась с невероятной для своего возраста скоростью — её пальто развевалось, как знамя, а каблуки стучали по асфальту с ритмом кавалерийской атаки.

Она уже сворачивала за угол калитки, всё ещё что-то бормоча, вероятно, о «неприемлемом качестве современных детских вещей», а коляска, будто чувствуя её порыв, скрипела в унисон — но теперь этот звук казался почти героическим.