Глава 39

— Костя всё решает одним движением руки. И тебе бы сделали всё за пару часов. И ты бы ушла, а Андрей… В общем, я чуть-чуть изменила твою фамилию. Из Черновой ты стала Черняковой. Поэтому тебя не нашли в базе и ты вынуждена была задержаться. А потом случайная встреча, торт… Ну и дальше ты всё знаешь. Ты снова у меня, и всё шло хорошо, и тут снова появляется Костя!

Костя стоял как изваяние. Не шевелясь, не дыша, будто даже сердце его замерло. Его взгляд был прикован к коляске — к тому крошечному существу, которое спало, не подозревая, что вокруг него сейчас рушится и собирается заново целый мир.

Нора гневно зыркнула на мужчину.

— Ты то месяцами не появляешься, то зачастил каждый вечер!

Катя медленно обвела взглядом их обоих — Нору, с её бархатным голосом и печальной улыбкой, и Костю, который, казалось, окаменел от шока. В её глазах бушевала буря: гнев, боль, недоверие.

— Даже если вы богатые, — её голос дрогнул, но не сломался, — даже если весь мир у ваших ног… Это чудовищно. Мерзко. Играть людьми, как пешками…

Нора невесело рассмеялась.

— О нет, дорогая, я не богата. И мы не играли. С судьбой шутки плохи.

Брови Кати и Кости синхронно поползли вверх.

— Всё, что у меня есть, — это помощь старых друзей, — Нора провела рукой по горлу, будто ощупывая невидимый шрам. — Я потеряла голос после ковида. Меня вышвырнули из Большого, устроили травлю. И если бы не они…

Она махнула рукой в сторону невидимых благодетелей, но Катя лишь сжала губы.

— Бриллианты? Меха? Антиквариат? — её голос звучал как лезвие.

Нора усмехнулась.

— Так я грелась, раз у меня не было тепла другого. Я не хотела ничего дурного. Я просто хотела… Хотела быть желанной. А оказалась всего лишь нужной в определённом моменте. Пошла бы я на такое сейчас? Нет, — она покачала головой, — но тогда… Тогда мне закружило голову.

Она сделала шаг вперёд, и её пальто мягко колыхнулось, будто крылья увядающей птицы.

— Мне стыдно. Но я ни о чём не жалею.

Её взгляд скользнул к коляске, и в нём вдруг вспыхнуло что-то живое, почти нежное.

— Потому что у вас теперь есть это. Крохотная жизнь. Которая сопит, завёрнутая в кулёк.

Катя инстинктивно прикрыла коляску собой, будто даже эти слова могли навредить ребёнку.

— И вы оба, — Нора посмотрела на Костю, — можете сделать её счастливой.

Катя дрожащими губами начала говорить, но слова путались, будто сама стыдилась собственной догадки.

— Вы… Разве вы…

Нора сразу поняла. И вместо ожидаемого смущения, её лицо озарилось искренним, почти материнским смехом.

— Любовники? — она даже прикрыла рот рукой, но в её глазах не было ни капли насмешки, только мягкое удивление. — Боже, Катя, нет, конечно! Я старше его на пятнадцать лет!

Она потянулась, и в этом движении было что-то кошачье — грациозное, уставшее, но всё ещё прекрасное.

— Он просто… Помог мне. Когда я потеряла всё. Голос, карьеру, даже веру в людей, — в её глазах мелькнула тень старой боли, но голос оставался тёплым, — и продолжает помогать.

Костя стоял, словно высеченный из камня. Только едва заметное подрагивание века выдавало бурю внутри.

«Боже… Как же гениально она врёт…»

Но нет. Нора не врала. Она просто… Опустила занавес над той страницей их жизни, которую давно перевернули.

И слава Богу, что Катя не была поклонницей оперы. Не помнила газетных заголовков почти двадцатилетней давности, не видела фотографий, где он, тогда ещё не седой, стоял рядом с ней, Норой, в расцвете её славы — её руки на его плечах, его взгляд, полный огня.

"Костя Белов и прима Большого: скандальный роман".

Но всё это было давно. До ковида. До её падения. До того, как он стал тем, кем стал. В прошлой жизни.

И теперь, глядя на Нору, которая улыбалась Кате с открытой нежностью, он чувствовал, как прошлое рассыпается в прах.

— Так что не ревнуй, дорогая, — Нора протянула руку, пальцы её слегка дрожали, но голос был твёрд. — Всё, что между нами есть — это благодарность.

Катя молчала. В её глазах боролись недоверие и надежда. А между ними, в коляске, тихо посапывал тот, кто уже перевернул всё, только бестолковые взрослые пока ещё не догадывались об этом.

Костя наконец вздохнул — глубоко, как человек, всплывающий из-под воды.

— Да, — прошептал он. — Только благодарность.

Он сбросил оцепенение и наконец пошевелился. Медленно поднял руку, будто хотел дотронуться до коляски, но остановился в сантиметре от неё. Его пальцы дрожали.

— Катя, — его голос был хриплым, почти сдавленным. — Я…

Он не знал, что сказать.

Катя смотрела на него, и в её глазах, помимо гнева, вдруг мелькнуло что-то ещё — усталость. Глубокая, бесконечная усталость.

— Я не знаю, кто ты, — прошептала она. — И не знаю, можно ли тебе верить.

Нора вздохнула и отступила назад, давая им пространство.

— Время покажет, — сказала она тихо.

Катя закрыла глаза.

— А теперь? — спросила она тихо. — Что теперь?

Нора молчала.

Ответа не было.

В коляске вдруг закряхтели — недовольно, сонно, будто крошечное создание возмущалось, что его покой нарушили взрослые со своими бесконечными драмами. Катя даже не успела дёрнуться, как Нора стремительно рванула вперёд — лёгким, почти невесомым движением оттеснив и её, и остолбеневшего Костю.

— Ну вот, разбудили! — её голос прозвучал как обвинение, но в нём не было злости — только азарт, будто она уже забыла про их ссору и полностью переключилась на новую миссию.

Она буквально накрыла коляску собой, как коршун, защищающий добычу, только вместо хищной жадности в её движениях была трепетная, почти материнская забота.

— Тише, солнышко, тише… — шептала она, заглядывая под капюшон коляски. — Потом оглянулась, и так осмотрела внимательно Константина, что он даже поёжился. — Вылитый отец, — тёплая и счастливая улыбка изогнула её губы.

Её пальцы, обычно такие изящные и неторопливые, теперь ловко поправляли одеяльце, отодвигали мешающую складочку, убаюкивали малыша мягкими поглаживаниями.

Константин вопросительно и с мольбой смотрел на Катю, словно ища подтверждения словам Норы и она, вздохнув, покивала головой.

— И коляска-то старая! — продолжала ворчать Нора, будто это было самое страшное преступление из всех возможных. — И жёсткая, и колёса скрипят… Нет, нет, так не пойдёт. Первый транспорт в жизни — это святое!

Катя и Костя стояли, словно пара виноватых школьников, застигнутых на месте преступления. Они переглянулись — впервые за этот вечер — и в глазах обоих читалась растерянность: "Что вообще только что произошло?"

Нора откинула капюшон полностью, и в свете уличного фонаря стало видно, как её лицо ожило — глаза блестели, губы растянулись в улыбке, полной какого-то детского восторга.

— Он же заслуживает лучшего, правда, крошка? — она обратилась уже к малышу, и тон её стал таким тёплым, таким домашним, что Катя невольно разжала кулаки.

Костя, всё ещё не пришедший в себя, медленно опустился на корточки рядом с коляской. Его пальцы, только что дрожащие от напряжения, теперь осторожно коснулись края накидки — как будто боялись, что оно рассыплется от одного прикосновения.

— Я… — он начал, но Нора тут же его оборвала.

— Молчи, Белов, ты уже наворотил дел, — но в её голосе не было злости.

Скорее игривый укор, будто она отчитывала не мужчину, способного за пару часов перевернуть чью-то жизнь, а нерадивого ученика.

Костя аж хрюкнул от такого заявления.

Это ОН наворотил?? Серьёзно???

Он открыл рот, чтобы возразить, но Нора уже повернулась к Кате, совершенно игнорируя его возмущение.

— Ладно, хватит стоять как истуканы, — она махнула рукой. — Давайте уже решим, что делать дальше. А то ребёнок просыпается, а мы тут с вами в мелодраму играем. И вообще — ему неудобно в такой коляске!

Катя смотрела на них обоих — на эту странную пару, которая только что грозила разорвать её мир на части, а теперь спорила из-за коляски, как заботливые родственники.

И в этот момент малыш зашевелился — не плакал, нет, просто кряхтел, будто вставлял своё веское мнение в их взрослый разговор.

Нора рассмеялась — звонко, беззаботно, как будто все их проблемы вдруг стали смешными и незначительными.

— Вот видишь? — она подняла глаза на Катю, и в них светилось что-то новое — не печаль, не хитрость, а чистая, почти наивная надежда. — Он уже всё решил за нас.

Катя не улыбнулась. Но и не отвернулась.

А между ними, в старой скрипучей коляске, снова тихо сопел тот, кто уже переписал все их роли.

И мир, который только что рушился, вдруг стал собираться заново — не так, как было раньше.

Совсем по-другому.