Глава 14

Мила

Видимо, для баланса сон мне приснился в эту ночь невинно-романтический, но не без стеба.

Я была заточенной в башню принцесской в голубеньком платьице. Внизу меня стерегли то ли орки, то ли гоблины, то ли просто братки, из окна было толком не рассмотреть. Лешка подъехал на мотоцикле с коляской, в рыцарских доспехах, сияющих, как начищенный самовар. В коляске сидел адский вислоух, который выскочил и с диким мявом разогнал моих тюремщиков. Лешка поднялся ко мне, попытался забраться под юбку, но запутался во всех этих шелках-кружевах, а кот снова цапнул меня за щиколотку. Я уже хотела отправить его в свободный полет из окна, но проснулась.

Штор в этом безумном пентхаусе не водилось, солнце заливало всю огромную площадь. Лешки рядом не оказалось, откуда-то из необъятных просторов этого замка доносился плеск воды. Санузлов было два, он мог пойти в любой. Потянувшись сладко, — ой, что секс животворящий с женщиной делает! — я доползла до тумбочки и взяла телефон.

Ого! Без десяти двенадцать! Три пропущенных звонка от мамы и куча сообщений в воцап.

Набрала маму, убедилась, что все в порядке, обменялась парой слов с Инкой, которая рвалась обратно на горку. Доложила, что у меня тоже все хорошо. Ем, сплю, отдыхаю. Потом просмотрела сообщения — сплошняком поздравления с Новым годом. А я вот, свинья такая, никого не поздравила. Исправлять эту оплошность третьего января было как-то уже… не того, поэтому просто проглотила свою бессовестность. Позвонила одному лишь Юрке.

После «Ла маре» мы больше не виделись, только несколько раз разговаривали по телефону и изредка перебрасывались сообщениями в воцапе. Дела у него шли не очень — проиграл тяжелый процесс со смертельным случаем, да и с рыжей не клеилось. Я искренне сочувствовала, но вынуждена была признаться, что в глубине души немножечко радуюсь. Не из ревности, нет. Ну просто не понравилась она мне. Может, я и ошибалась, но показалось почему-то, что мурыжить Юрку ей нравится. И перед ним хвостом покрутить, и мальчика своего чаморошного при себе оставить.

А может, и правда досадно было, что ей досталось то, чего не обломилось мне. Не только постель, но и чувства. Что встретились мы с ним тогда, когда серьезные отношения ему были ни к чему. Но поскольку все уже случилось, зависать на этом смысла не имело. Только принять как факт: Юрчик влюбился — и влюбился неудачно. Плавали, знаем.

Юрка отозвался сразу, после первого же гудка. Сказал, что катается на лыжах в Хибинах.

— Один? — осторожно уточнила я.

— С друзьями, — смурно ответил он. — А ты как?

— Извини, Юрский, но у меня все супер.

Это было правдой. На девяносто девять и девять в периоде. Почему не на сто?

Хороший вопрос.

Вообще-то я была из тех, у кого стакан чаще всего наполовину полон. Искать, из какой щели сифонит, не хотелось, но и игнорировать сквозняк было бы неразумно. Свое отношение к медицине я назвала бы прикладным, но все же, как и любой медик, с уверенностью могла сказать: болезнь легче лечить, когда только кольнуло, а не когда сгнило и отвалилось.

А кольнуло, когда Лешка назвал меня Юркиным обычным «Милый». И дело было вовсе не в ассоциациях. То есть в ассоциациях, но несколько иного рода.

Вот с Котом их не было. Вообще ничего общего. С Юркой — да. Потому что Лешка его напоминал. Не внешне, конечно, совсем другой типаж, но проглядывало что-то такое… неуловимое.

Впрочем, и уловимое тоже было. Очень даже уловимое и прозрачное. Такой же вектор на свободные отношения без обязательств. Разница была в том, что Юрка еще не хотел жениться — впрочем, возможно, на своей рыжей и женился бы, — а Лешка уже не хотел. Точнее, больше не хотел, одним разом наелся.

Меня это устраивало, потому что никакого прицела на колечко, пятерых детей и «жил старик со своею старухой» не было. Наоборот, отсутствие этого прицела придавало отношениям непривычную и поэтому особенно приятную легкость. Никаких границ, никаких рамок. Однако тут-то и пряталась мина.

Хорошо, если так и останется. Если вдруг мы оба придем к тому, что хотим большего, тоже хорошо. Но очень плохо, если к этому придет кто-то один. Любые чувства должны быть взаимными — и любовь, и нелюбовь. Я не хотела снова безответно влюбиться, но еще меньше хотела любви, на которую не смогла бы ответить.

МилПална, прекрати загоняться не по делу. Что будет, то и будет. А сейчас тебя роскошно трахают, вот реально роскошно, и при этом не надо отгонять ногой мысли, что это такое… краденое солнце. Все твое, от и до. Не надо делиться с официальной Наденькой, у которой важный и суровый папа.

Я еще раз потянулась по-кошачьи, а потом встала на кровати, закинув руки за голову и подставив себя солнцу. Словно купалась в его свете.

Где-то за спиной открылась дверь. Шаги — и взгляд между лопаток. И ниже. Мр-р-р, до чего приятно! Крадется, крадется… А я такая как птичка на солнышке, ничего не слышу, ничего не вижу.

Цоп! Подсечка — и я уже лежу навзничь, а сверху приятная такая тяжесть мужского тела, и ноздри щекочет запах чистой кожи, лимонного геля для душа и лосьона после бритья.

— Бросок через пупок и перелом костей желудка.

— Э, желудок не трожь, это святое!

— Ну да, конечно, как же ты без него будешь своему любимому греху предаваться? Милка, а давай ты на время его поменяешь? Любимый грех? Ну как любимую категорию для кэшбэка. На другой.

— Интересная мысль, — мурлыкнула я, потянувшись к его губам. — И очень соблазнительная.

Алексей

Шесть дней пролетели как несколько часов. Из дома мы все-таки пару раз вышли. Доехали до парка, погуляли часик, замерзли и помчались греться. И в ресторан ходили — прямо в доме. Попробовали выпить кофе на балконе, но ветер тут же загнал обратно. В четыре руки что-то готовили — ну на очень скорые четыре руки, потому что я не особо умел, а Мила не особо это дело любила. Пытались фильмы смотреть, но ни один целиком не осилили. Разговаривали, конечно. И я в конце концов признался, что квартира эта наполовину моя.

— Ну… я почему-то примерно так и подумала, — не слишком удивилась Мила.

Как-то вышло, что раньше мы мало говорили о личном, о семейном. Оказалось, что нам обоим знакомо это чувство, когда земля вдруг уходит из-под ног. Она, как и я, выросла в обеспеченной семье, но после смерти отца все резко изменилось.

— Мама привыкла ни в чем себе не отказывать, — рассказывала Мила, положив голову мне на грудь и рисуя пальцем дорожки на животе. — Отец ее баловал. И меня тоже. А когда умер, оказалось вдруг, что квартира, дача, машина есть, а денег нет. Ну, почти нет. И я поняла: рассчитывать не на что и не на кого. Только на себя. Подрабатывала еще со школы. И потом с третьего курса работала.

И в этом мы тоже оказались похожи: полагаться на себя, вывозить, стиснув зубы.

— Я даже декрет до конца не досидела, вышла на работу, когда Инке два года исполнилось. На место начальника отдела. Разумеется, только ленивый мне кости не мыл: мол, явно не за красивые глаза. Хотя и до декрета впахивала, как проклятая, и после.

— А ее отец? Не помогает? — осторожно спросил я.

— Помогал, — поморщилась Мила. — А потом купил для нее однушку и сказал, что его контакты с нами закончились. И очень хорошо, что свалил. Все, Леш, не хочу об этом.

Вроде бы и спокойно сказала, но я понял: еще свежее, еще болит. Может, как раз краешек этого я и застал в самом начале. И даже тогда, когда она пригласила к себе, а я не поехал. И еще раз сказал спасибо Мяфу, который своим появлением не позволил сделать глупость.

Впрочем, все эти разговоры, и серьезные, и не очень, были лишь фоном. Не ради них мы сюда приехали. Казалось, в сексе меня сложно чем-то удивить, но ей удалось. И не только технически. Это было какое-то магическое совпадение на более тонком уровне, чем простое механическое соединение двух особей. Никогда еще баланс «брать — отдавать» не был таким ровным. Никого еще я не хотел так сильно и ненасытно, на пределе возможностей. И ни с кем не было настолько остро и ярко. Даже медовый месяц с Майкой на Бали, когда мы не вылезали из постели, поблек в сравнении. И те секретные фоточки с традиционным тегом #прекрасноебали показались нелепыми и пошлыми.

В последний вечер мы заказали ужин из ресторана, открыли бутылку вина. Я выпил немного: утром за руль. Большая часть досталась Милке, и ее малость повело. И как-то притуманило.

— Мил, у тебя такой вид, будто у нас курортный роман заканчивается, — ляпнул я, но шутка получилась не в кассу.

— Леш… — она посмотрела в мою сторону, покусывая губу, и отвела глаза. — Знаешь, у меня нет навыка проговаривать проблемы вслух. Но, говорят, очень полезная штука.

Как будто холодной рукой провели вдоль позвоночника. Обсуждать перспективы дальнейшего сотрудничества я был категорически не готов. Да и не хотел.

— А у нас проблемы, Хьюстон? — спросил с иронией, которая не получилась.

— Пока нет, — Мила пожала плечами. — Но могут возникнуть. Поэтому хотелось бы обсудить на берегу.

— Ну давай попробуем. Правда, у меня тоже навыка нет. С женой не получалось, а с другими не было необходимости. Только я не уверен, что…

— Подожди. Я не о том. Не о том, о чем ты подумал.

— А о чем я подумал? — неожиданно выплеснулось раздражение. Наверно, от страха.

Мил, ну правда, зачем было все портить? Хорошо же сидели… то есть лежали. Не хочу что-то придумывать, выкручиваться, врать.

— Ты подумал, что я насчет будущего. Разве нет?

— А разве не насчет?

Она подняла бокал, поднесла к лицу, посмотрела сквозь него на меня. Налитый рубином глаз — это было… стремно. Поболтала вино, отпила глоток.

— Разве да. Просто я его не вижу. Будущего.

— Сквозь бокал? — растерялся я.

Вот так идешь на войну, а противник, оказывается, на нее вообще не собирался.

— Окей, — Мила допила вино и поставила бокал на стол. — Давай открытым текстом. Может, прозвучит грубо, но это правда. Мне от тебя нужен только секс. Если рассчитываешь на что-то большее, лучше свернуться сразу.

Вот тут я реально растерялся, не зная, что ответить. Но она поняла по-своему.

— Извини, если обидела. Трахаешься ты богически. Но ничего другого я не хочу.

— Например? — отмерз я. — Чего другого? Замуж? А можно узнать почему? Именно я тебя в таком качестве не устраиваю? Или в принципе не хочешь замуж?

— Да я тебя толком и не знаю еще. Так что да, в принципе не хочу. Ни замуж, ни влюбиться.

— Знаешь, я тут думал, что тебе удалось меня удивить. Но сейчас удивила еще сильнее.

— Почему? — усмехнулась она. — Потому что все женщины хотели за тебя замуж?

— Не знаю, как насчет замужа, может, и хотели. Но ни одна не говорила, что ей нужен от меня только секс. Мне казалось, женщины вообще такого не говорят.

— Ну разумеется. Это же мужская прерогатива.

— Я бы тебе вот так в лоб не сказал.

Повисла тяжелая пауза. Я не мог понять, почему злюсь. Ведь меня ее вариант вполне устраивал.

Ключевое слово — «вполне». «Вполне» означает не «полностью», а где-то около того.

— Леш… — Мила плеснула мне в бокал на донышко, остальное вылила себе, приподняла. — А теперь скажи, что именно тебя задело. Только не говори, будто что-то планировал. Не поверю.

— Нет, не планировал, — я замолчал, пытаясь сформулировать то, от чего свело скулы. — Хорошо, ты права, лучше открытым текстом, хоть это и не слишком приятно. Да, сейчас секс на первом месте. Он, кстати, роскошный. Но мне нравится не только это. Разговаривать с тобой, гулять, кино смотреть вместе. Ты мне нравишься. И я тебя хочу. Сейчас — это все. Даже на влюбленность не тянет, согласись. Но я допускаю, что потом, узнав тебя лучше, мог бы захотеть и большего. А ты эту возможность сходу отрубила. Когда сказала, что тебе в принципе не нужны ни любовь, ни семья. И да, Мила, меня это задело.

— Вот как… — она положила подбородок на сцепленные замком пальцы. — Леш, я любила двоих мужчин, остальные так… не в счет. Вернее, одного могла бы полюбить… почти уже полюбила, но вовремя поняла, что ему серьезные отношения не нужны. Со вторым так не получилось. Инкин отец женат, но вливал, что с женой давно ничего, что вот-вот разведется и на мне женится. А я развесила уши, потому что очень этого хотела. Больше не хочу. Нет, в теории я допускаю, что мы с тобой можем друг друга полюбить, но…

— Но не веришь в это?

— Не особо. Леш, в чувствах должен быть паритет. Или оба любят, или оба не любят.

— Хорошо, — я допил вино, поставил бокал и взял Милу за руку. — Давай так. Сейчас у нас паритет. Ты не любишь меня, я не люблю тебя. Нам хорошо, но, знаешь, на нелюбви далеко не уедешь. Рано или поздно натрахаемся до изжоги, и станет скучно. Давай договоримся: как только кому-то из нас надоест, мы расстанемся. Без выяснений отношений, без слез и упреков. Идет?

— Идет, — кивнула Мила. — Но есть еще кое-что. Я больше не хочу любить без взаимности. И не хочу, чтобы безответно любили меня. Если кто-то из нас почувствует, что паритета больше нет, мы тоже расстанемся. Без упреков и без выяснений.

— Договорились, — я потянул ее к себе, а когда Мила встала, усадил к себе на колени и запустил руку под футболку. — На этом профсоюзное собрание объявляю закрытым. Да здравствует секс!

— Long live! — рассмеялась Мила и приподнялась, чтобы я смог снять с нее трусы.