Глава 12: Народное достояние

Наутро после поцелуя, перевернувшего страну, я проснулась с одной чёткой стратегией: вести себя так, будто ничего не было.

Стратегия продержалась ровно до момента, когда я открыла глаза и увидела, что подушечный вал — мой великий рубеж обороны, моя демилитаризованная зона — лежит разрушенный.

Подушки валялись по всей кровати, как после бомбёжки.

А на той стороне, подперев голову рукой, лежал Макс и смотрел на меня с выражением кота, который не просто съел канарейку, а ещё и выложил об этом сторис.

— Доброе утро, — сказал он.

— Не разговаривай со мной, — сказала я.

— Я ещё ничего не сказал.

— Ты сказал «доброе утро». С интонацией. Я журналист, я слышу интонации. Это была не «доброе утро», это была «помнишь, что вчера было».

— А что вчера было? — невинно спросил он, и ямочка проступила во всей своей наглой красе.

— Ничего не было.

— Страна другого мнения. — Он потянулся за телефоном, нам их выдавали на час «для связи с близкими» (читай: для проверки, как нас полюбили). — Хочешь сводку? «Танго года». «Поцелуй, который мы заслужили». Какой-то паблик уже сделал нарезку под замедленную музыку. Полтора миллиона просмотров до завтрака.

— Это монтаж, — отрезала я, садясь и подгребая к себе одеяло с достоинством полководца, отступающего на заранее подготовленные позиции. — Я же объясняла. Свет, музыка, ракурс. Из любых двух людей можно собрать видимость…

— Соболева. — Он сел тоже, и кровать предательски накренила меня в его сторону. — Там не было монтажа. Там была ты. С моим языком во рту. По собственному, замечу, желанию.

— Это танго, — сказала я с ледяным спокойствием человека, у которого внутри всё горит. — Танго требует драматичного финала. Это художественная необходимость.

— Ага. — Он кивнул серьёзно. — А когда ты застонала — это тоже была художественная необходимость?

Я запустила в него подушкой.

Он поймал. Спортсмен. Я начинала ненавидеть его рефлексы отдельной, выдержанной ненавистью.

* * *

В исповедальне меня ждала засада.

— Расскажи нам про вчерашний поцелуй, — промурлыкал ленивый голос из динамика, и я прямо услышала, как редактор смены потирает руки.

Я посмотрела в объектив и включила лицо профессионала.

— Это был запланированный элемент хореографии, — сказала я. — Маэстро Эдгар поставил финальную фигуру с акцентом на эмоциональную кульминацию. Мы её исполнили. Технически чисто.

Пауза в динамике.

— Вероника, — сказал голос почти ласково. — У нас восемь камер. С четырёх ракурсов видно, как ты вцепилась в него, будто тонешь.

— Метод погружения, — не моргнув, ответила я. — Я серьёзно отношусь к роли.

— А стон?

— Я подвернула ногу.

Голос вздохнул так, как вздыхают над безнадёжным, но любимым пациентом.

— Знаешь, в чём твоя беда? — сказал он почти по-человечески. — Ты единственная во всём доме, кто после такого поцелуя пытается доказать, что его не было. Все остальные на твоём месте уже продавали бы права на свадьбу.

— Я не все, — сказала я.

— Это, — согласился голос, — мы заметили. Страна, кстати, тоже. Иди. Ты сегодня в эфире — гвоздь.

Опять гвоздь. Я начинала чувствовать себя расходником в строительном магазине.

* * *

В доме я мгновенно поняла, что значит «проснуться знаменитой».

На меня смотрели. Все.

Девушки — с новым, оценивающим интересом, будто я ночью превратилась из мебели в конкурентку.

Парни — с уважением человека, при котором кто-то поднял рекордный вес.

Денис поймал меня у кофемашины, улыбнулся — но улыбка была чуть более вымученной, чем обычно, на пару градусов ниже температуры спасения котят.

— Красивое было танго, — сказал он.

— Спасибо.

— Я, признаться, надеялся… — Он не договорил, пожал плечами, и в этом пожатии было больше достоинства, чем во всех его прежних идеальных улыбках. — Ну. Видимо, не мой формат.

И ушёл.

А я стояла с чашкой и думала, что вот сейчас, кажется, выбыл ещё один участник — только не из шоу, а из моей головы, где я честно держала его про запас как «безопасный вариант».

Безопасных вариантов больше не было.

Был один очень небезопасный, и он сейчас на той стороне дома пил протеиновый коктейль и наверняка опять улыбался.

* * *

Снежана подошла ко мне сама. И вот это уже было по-настоящему тревожно.

Потому что вчерашняя Снежана подошла бы с когтями.

А сегодняшняя подошла с улыбкой — тёплой, мягкой, отрепетированной до состояния «лучшая подруга».

Тактика сменилась.

Хищник, не сумевший взять добычу нахрапом, сел в засаду.

— Ника, — пропела она, беря меня под локоть, как закадычную. — Вы были вчера просто огонь. Я аж прослезилась. Серьёзно.

— Спасибо, Снежан. — Я насторожилась всем, чем можно насторожиться.

— Слушай, я всё хотела спросить. — Она понизила голос до доверительного. — А ты вообще кто? Ну, в жизни. Чем занимаешься? А то все рассказывают — модель, блогер, тренер… А ты как будто… — она склонила голову, разглядывая меня, — наблюдаешь. Всё время. Как будто записываешь.

Холодок прошёл у меня по спине. Я узнала этот приём. Я сама его использую.

Это называется «закинуть удочку и смотреть, кто дёрнется».

— Работаю с текстами, — сказала я ровно. Полуправда — лучшая ложь, первое правило профессии. — Скучно. Бумажки.

— С текстами. — Снежана улыбнулась шире. — Надо же. А я подумала, может, ты из этих. Из журналистов. Уж больно у тебя глаз… — она пошевелила пальцами, подбирая слово, — оценивающий.

— Это от недосыпа, — сказала я. — Сплю плохо. Сосед храпит.

— Я не храплю, — донеслось с дивана, где Макс, оказывается, всё слышал.

— Храпишь. Как трактор на холостых.

— Запиши это в свой репортаж, — лениво посоветовал он, и я чуть не уронила чашку, потому что слово «репортаж» в этом доме знали только двое: я и он.

Он сказал это нарочно. Поддел. Проверил, дёрнусь ли.

Я не дёрнулась. Школа.

Но Снежана дёрнулась — внутренне, я видела. Она зацепила слово, повертела его в своей хорошенькой голове и аккуратно отложила в копилку. На потом.

— Какой у вас милый быт, — пропела она, отступая. — Берегите друг друга.

И ушла, покачивая бёдрами, — но по дороге притормозила возле Макса, наклонилась, что-то шепнула ему на ухо и провела пальчиком по его плечу.

Демонстративно. Для меня.

Я отвернулась к кофемашине с видом женщины, которой совершенно, абсолютно всё равно.

Кофемашина, зараза, выбрала именно этот момент, чтобы зашипеть и обдать меня паром.

Даже техника видела менянасквозь.

* * *

Ночью я открыла заметки и в последний раз попыталась написать репортаж.

Настоящий.

Тот, ради которого приехала.

«Реалити-шоу — это машина по производству поддельных чувств», — напечатала я.

Посмотрела на строчку. Удалила.

Потому что машина по производству поддельных чувств не должна давать на выходе настоящие.

А она дала.

Я была живым доказательством сбоя в системе — и не знала, как написать разоблачение фабрики, на которой со мной случилось то единственное, что подделать нельзя.

«Реалити-шоу, — начала я снова, — это…»

Курсор моргал. Я смотрела на него минут пять.

«…это место, где я, кажется, влипла», — дописала я наконец.

Честно.

И тут же удалила — потому что это было слишком честно даже для заметок, которые никто, кроме меня, не читает.

Хотя нет. Один человек в этом доме знал про репортаж. И сегодня вслух напомнил, что знает.

Я покосилась на тёмный силуэт за остатками подушечного вала.

«Спишь?» — хотела спросить я.

Не спросила. Некоторые вопросы опаснее задавать в темноте. Я это уже проходила. Дважды.

* * *

Вечер вылета прошёл без нас в зоне риска — что, учитывая полтора миллиона просмотров нашего танго, было предсказуемо.

Страна полюбила нас вчерашней ночью и сегодня голосовала сердцем, а не головой.

Иммунитета у нас не было, но была кое-что понадёжнее иммунитета: народная любовь, штука куда более ослепляющая, чем любой детектор.

Сводка вышла короткой.

Ушла пара, которая на танго станцевала что-то среднее между вальсом и производственной гимнастикой.

Ушли ещё одни — те, что весь танец проспорили шёпотом, кто кого ведёт, и в итоге не вёл никто, и оба пришли к финишу врозь, как и по жизни, видимо.

Девять сталосемью.

Снежана с Гариком, разумеется, остались.

Снежана на сцене держала Гарика за руку с нежностью, которой я за ней раньше не замечала, и смотрела в камеру глазами влюблённой лани.

Новая тактика.

Раньше она продавала страсть. Теперь — продавала чувство. Опаснее.

Я бы на месте Гарика начала пробовать еду на яд.

Уходя со сцены, она поравнялась со мной — как всегда, у неё это получалось будто случайно.

— «Работаю с текстами», — повторила она тихо, одними губами, с улыбкой. — Мило. Я проверю.

И уплыла, оставив меня с очень неприятным ощущением, что я только что недооценила противника.

А я этого не люблю.

Это, между прочим, профессиональный риск — недооценивать тех, кто смазливее тебя.

Я сама про это колонку писала.

* * *

— Внимание, семь пар! — Артур сиял в финале вечера, как начищенный самовар. — Вы прошли страх и страсть. На очереди — доверие. И поверьте, проверять мы его будем… с высоты.

За его спиной на экране вспыхнула картинка, от которой у половины зала вытянулись лица: какая-то конструкция, теряющаяся в небе, тросы, страховочные системы и два силуэта, пристёгнутых друг к другу.

— На следующей неделе вы будете в связке! — провозгласил Артур. — Буквально. Один не сделает ничего без другого. И всё это — на высоте, от которой, простите за каламбур, захватывает дух!

Зал загудел.

Снежана картинно прижала руку к груди.

Гарик побледнел — видимо, представил, как тащит наверх не только себя, но и весь свой медиаплан.

А я смотрела на тросы, на эти два пристёгнутых друг к другу силуэта, и понимала простую вещь.

Я боюсь высоты.

И единственный человек, к которому меня там пристегнут, — это тот, рядом с кем я и на ровной-то земле перестала чувствовать опору.

— Не переживай, — сказал Макс мне на ухо, проходя мимо. Тихо, чтобы не поймали петлички. — Я тебя не отпущу. Я в этом, кажется, начинаюспециализироваться.

И ушёл, оставив меня соображать, что пугает сильнее — высота или то, что я ему, кажется, поверила.

«Чудно, — подумала я. — Просто головокружительно чудно».