Глава 8 [Максим]: По другую сторону вала

[Максим]

Меня зовут Максим. И до этого дурацкого шоу я ненавидел ровно одного человека на свете — осознанно, прицельно и почти с удовольствием.

Веронику Соболеву.

Так что, пока она там, по свою сторону подушечного вала, мучается журналистской совестью, я расскажу, как всё было на самом деле. С моей стороны. Без скрипок и без её любимого слова «картинка».

* * *

На шоу меня привёл не «алгоритм любви».

На шоу меня привёл Костя — мой агент, человек с телефоном вместо лица и таблицей вместо души.

— Тебе надо, чтобы страна снова тебя полюбила, — заявил он, расхаживая по моей кухне, как тренер по раздевалке после слитого матча.

— Страна меня любит, — сказал я. — Просто временно отвлеклась.

— Страна тебяхоронит. Два контракта уже соскочили. Спонсоры читают газеты, а газеты пишут, что ты… скажем мягко, не подарок.

— И что ты предлагаешь? Извиниться?

— Хуже. — Костя ухмыльнулся. — Влюбиться. На камеру. Страна обожает три вещи: щенков, парады и мужика, который теряет голову. Один сезон романтического шоу — и полстраны забудет ту историю.

Я бы послал и его, и шоу.

Деньги мне не нужны: бизнес после футбола я сколотил так, что могу не улыбаться никому до конца жизни. Но было одно «но», из-за которого я сказал «да».

Я не люблю проигрывать. А по очкам я тогда проигрывал — и не сопернику, а версии себя, которую слепили чужими руками. Бойко, в один голос, и громче всех — одна едкая колонка с подписью «В. Соболева».

Так что план у меня был простой: прийти, ослепить камеры, забрать назад своё имя и уйти, не вспотев. Нравиться я умею. Это, в отличие от мнения Соболевой, во мне работает безотказно.

Знал бы я, кого мне выдаст «алгоритм», — забрал бы заявление и ушёл через окно.

* * *

Её лицо я знал наизусть. И — внимание — не из интернета.

В интернете её не было. Подпись есть, фотографий ноль — будто человек принципиально живёт без отражения.

Меня это, признаюсь, добивало отдельно: баба разносит меня на всю страну, а сама в тени, неуязвимая, без лица.

Поэтому я сделал то, что делают мужчины с деньгами и задетым самолюбием. Попросил своего человека еёпробить. Нормально, с папкой.

Через неделю на столе у меня лежало досье. Имя, биография, привычки, маршрут до редакции и — наконец — фотография.

Я смотрел на это лицо долго. Запомнил каждую чёрточку. И возненавидел его авансом, со вкусом, в подробностях — потому что это было лицо человека, который между чашкой кофе и дедлайном походя написал, что внутри меняпусто.

Ей я потом, на шоу, сказал только половину: что в сети её нет, что искал. Про папку умолчал. Незачем женщине знать, как глубоко ты копал, — это даёт ей очки, а я и так был в минусе.

Так что когда на распределении я увидел её живьём, в ряду напротив, — я неудивился внешности.

Я узнал. Мгновенно.

Но одного моя папка не предусмотрела: в жизни Соболева оказаласьхуже.

То естьлучше — и это было хуже. Фотография ей льстила через занижение.

Живьём она была заметно красивее снимка, а вдобавок — вот что взбесило меня по-настоящему — обаятельной.

Не глянцевым, отполированным обаянием Снежаны, а тем, опасным сортом: когда человек даже не пытается тебе понравиться, а ты всё равно ловишь себя на том, что смотришь.

И смотришь.

И не можешь перестать...

Я смотрел. И ненавидел себя за каждую секунду.

А потом «алгоритм» поставил нас в пару.

И я, клянусь, был готов задушить продюсеров их же кабелями.

Из всех женщин здесь судьба вручила мне ту единственную, которую я уже год мечтал встретить в тёмном переулке. Чтобы высказать всё. Глядя в это самое лицо.

Тёмный переулок мне, кстати, потом устроят. С электрошокером. Но об этом позже.

* * *

Дальше — коротко. Не потому что нечего сказать, а потому что вспоминать собственное размягчение мужчине неприятно.

Первая ночь. Одна кровать, её баррикада из подушек, приказ не лезть. Отлично, думаю, не больно-то и хотелось. Лежу, не сплю, злюсь: на продюсеров, на «алгоритм», на эту язву за валом, которая дышит так спокойно, будто не она год назадвырезала из меня человека двумя абзацами.

Утром я отдал ей нормальный круассан, а подгоревший взял себе. Не спрашивайте зачем — рука сама. Потом полдня себя за это презирал: мужик, который подкармливает врага лучшим куском, заслуживает, чтобы враг ему это припомнил.

Испытание «как познакомились» я отыграл со злости. Взял её же колонку и ткнул в неё — сказал в камеру, что не мог перестать о ней думать. Чистая правда, между прочим. Думал. Мечтал высказать в лицо. А она, зараза, не дрогнула — подхватила, отбила, добавила своё. И между нами щёлкнуло так, что зал растаял, а я на секунду забыл, что вообще-то эту женщину ненавижу.

Детектор выбил девяносто один. Я сказал правду — что наконец встретил ту, что не будет мне поддакивать. И разозлился на эту правду сильнее, чем на саму Соболеву.

Потому что — вот подвох — мне всю жизнь поддакивали. Тренеры, фанаты, женщины, Костя.

А эта смотрела на меня и видела не звезду, не обложку, не «то самое обаяние».

Видела насквозь. И решила, что внутрипусто.

И я, вместо того чтобы плюнуть и забыть, захотел доказать ей, чтоона. Не. Права.

Из чистой спортивной злости, разумеется. Я тогда ещё называл это спортивной злостью.

* * *

Про конкурентов — два слова, больше они не стоят.

Снежана. Видел сотню таких: красивые девочки, которые считают не людей, а охваты. Для неё я был не мужчиной, а строчкой в медиаплане — «роман со звездой, плюс двести тысяч подписчиков». Кружила с первого дня; я лениво подыгрывал, потому что вокруг тебя вьются — для рейтинга полезно, а отшивать лень. Ничего, кроме скуки, она во мне не будила.

А вотДенис меня бесил по-настоящему. И это был первый звоночек, который я благополучно прослушал.

Бесил он не вообще. Он бесилточечно — ровно в тот момент, когда подносил Соболевой бокал и улыбался ей своей выглаженной улыбкой спасателя котят. Я смотрел на это, и руки чесались. Не фигурально. Мне физически хотелось убрать его лапу от её локтя и встать между ними — и не для камер, а потому что встать между ними хотелось до скрежета зубов.

Я сказал ей, что это логистика. Что слежу за реквизитом.

Соболева, ты ведь это прочтёшь — ты же всё читаешь. Так вот: никакая это была не логистика.

Это быларевность. Тупая, злая, собственническая. А ревнуют, как известно, то, что считают своим.

Считать своей женщину, которая назвала меня пустым, я, ясное дело, не собирался.

Тело, как обычно, моего мнения не спросило.

* * *

А потом был квест.

Темнота — моя стихия.

Адреналин, реакция, тело раньше головы — это осталось с поля и работает лучше любого обаяния.

Загадки мы щёлкали в один голос, и каждый раз меня перекашивало от одного и того же противоречия: я ненавижу эту женщину — и ни с кем в жизни не был так на одной волне.

А потом из темноты полез тот, с шокером.

Я не думал.

Тело само развернуло её спиной ко мне, вжало...

И когда её задница плотно прилегла к моим штанам, мой единственный рефлекс был — проверить, насколько хорошо она впишется в меня, когда я её буду брать.

И вот тут мой простой план окончательно сдох.

Она вжалась в меня — вся, до конца.

И весь коктейль во мне — злость, адреналин, годовая ненависть — мгновенно перегнало в одно короткое, неприличное для врага слово: хочу.

Хочу её здесь, в этой грязной темноте.

Хочу, чтобы она забыла своё имя, когда я войду в неё.

Хочу слушать её сбившееся дыхание и знать, что оно такое только из-за меня.

— Посмотри на меня, — сказал я. Хрипло.

Она повернула голову. В темноте я почти ничего не видел, но её рот был так близко, что я знал, где он, с точностью до миллиметра.

И знал: наклонюсь — не отстранится.

Не наклонился.

И не потому что я хороший.

Яне хороший, спросите кого угодно, очередь подтвердит.

А потому что то, что собираюсь взять как следует, я не беру в темноте, на адреналине, по команде продюсера и под чужой сценарий.

Я возьму это на свету.

Когда онасама придёт.

А она придёт — на такие вещи у меня нюх получше, чем у её бутафорского детектора.

* * *

Вышли мы с лучшим временем. Восемь сорок. Артур сиял.

А я смотрел на неё — на её румяные щёки, на её немного расширенные зрачки — и знал: игра началась.

И я её выиграю.

И мой приз — это не деньги и не слава.

Мой приз — этоона.

Вся.

Без остатка.

— Эй, — сказала она тихо. — Там, внутри. Это была…

— Не говори «картинка», — перебил я. — Хоть раз.

«Картинка» закончилась где-то между «посмотри на меня» и тремя секундами, которые мы оба простояли в темноте, не двигаясь.

И будь я проклят, если станутонуть в этом один.