Глава 4

Злата

— Господи, как же так? Никитушка мой… Сыночек… — слезы против воли льются из глаз. Их так много, что шарф становится мокрым насквозь. Как же меня угораздило так попасть? Говорила бабуля — отойди, перейди на другую сторону, пережди… Нет, я поперлась в самую глубь событий. Остается только сетовать на собственную глупость.

Всхлипываю и опасливо озираюсь по сторонам. На твердых вонючих лавках сидят люди: мужчины, женщины, старики с плакатами. Они уныло вздыхают и поглядывают на меня, как на умалишенную. Женщины остервенело прячут листовки во внутренние карманы курток и сумки, мужчины молчат и вздыхают.

— Да не реви ты! Сколько можно сырость разводить? — выкрикивает дама в красной куртке. — Отпустят нас все равно. Права не имеют задерживать дольше, чем на двое суток.

— Как? На двое суток? — гробовым шепотом выдавливаю я. — Вы не понимаете, у меня сын в детском саду, его некому забрать! Что с ним будет? Никитушка…

— Ничего не случится с твоим сыном, воспитатель домой заберет. На улице же не оставит ребенка, — чуть смягчается другая дама, похожая на училку. — Нас вот могут и до утра промурыжить. Смена поменяется и всю ночь будут допрашивать.

— О боже…

Встаю с места и цепляюсь пальцами за решетки камеры. С силой трясу их, привлекая внимание конвоиров.

— Чего разошлась? На допрос хочешь?

— Да, хочу… Мне домой надо. Я одна воспитываю ребёнка, его некому забрать из детского сада. Пожалуйста… — вою как белуга и трясу холодные прутья.

— Раньше надо было думать, красавица. Когда на несанкционированный митинг против власти шла. А теперь будешь сидеть тут и ждать допроса. А потом суд. И дадут тебе пару годков общего режима.

— Я не ходила на митинг, я работаю в ДДТ, я просто шла на работу! Пожалуйста, дайте мне объяснить.

— Успокойся, девонька, — треплет меня по плечу женщина в красной куртке. — Слезами горю не поможешь. Давай твоим родным позвоним, кто-то же есть у тебя? Или совсем-совсем одна?

— А как мы позвоним? Мой телефон разбился при задержании. Нет, исключено, — категорично мотаю головой. — Бабулечка в больнице, у нее больное сердце. Я не могу так рисковать.

— Девушка, а вы не подумали, что она уже волнуется? — подает голос мужчина со свернутым плакатом в руках. — Вы ей весь день не звонили в больницу.

— И то верно. Но у нас же конфисковали телефоны? Как я…

— Держи, — мужчина расстегивает сапог и вынимает спрятанный простенький телефон. — Только быстро. А то и этот отберут.

Тихонько благодарю пожилого участника митинга и по памяти набираю телефон бабулечки. Уже ночь, но она отвечает мне тотчас.

— Слава богу, Золотко. Я как чувствовала, что тебе не удалось пройти сквозь толпу. Ты где, детка?

— В центральном РОВД, бабуль. Я не знаю, где Никитушка… Я страшно переживаю, — громко всхлипываю. — Наверное, воспитатель его забрала домой.

— Или позвонила Никите.

— Только не это! Какой позор, бабуль. Еще не хватает, чтобы Гончаров подумал обо мне черт те что!

— Никита хороший парень, он нашего Никитушку не обидит.

— Не забывай, как этот добрый парень чуть не подставил папу. Боже мой, это еще не знают, что мой отец сидит. Мне точно впаяют срок! Вот точно!

— Успокойся, внучка. Утром я позвоню Никите и попрошу его помощи. Такой влиятельный человек сможет тебя вызволить.

— Не надо, бабулечка. Мы сами справимся. И без… Без этого самодовольного, важного и напыщенного американского сноба.

— Не справимся. И ты прекрасно знаешь об этом. Ладно, Золотко, держись. Ты только не плачь, я отпрошусь утром у лечащего врача и поеду к Гончарову. Надеюсь, не прогонит.

— Ох, бабуля. Только бы он не забрал нашего Никитушку в Америку!

— Не заберет. Или будет иметь дело со мной!