Глава 16

Женечка

Весь день я мечусь из крайности в крайность. То летаю так, будто за моей спиной крылья, то сижу, обхватив голову и сокрушаясь, какая я дура, что снова спуталась с Орловым. Растеклась сладкой лужицей, стоило только оказаться рядом с ним. Трижды дура.

Он молчит, я тоже не звоню ему и не пишу. Нам обоим надо обдумать то, что между нами произошло. Тоже, наверное, мечется, места себе не находит.

Чтобы хоть как-то отвлечься и не оставаться одной, я решаю забрать Маринку немного пораньше. Планов на вечер нет никаких, так что мы можем с ней погулять.

Я прихожу в сад, когда у них полдник. Ребята сидят за столиками по четыре человека, сосредоточенно поедают пирожки с капустой. Выпечка так вкусно пахнет, что у меня сводит желудок. Так бы и съела сама. Штук пять. И можно без чая.

Я не хочу сбивать дочери аппетит, поэтому терпеливо жду ее в раздевалке, попутно разбирая скомканные вещи в ящичке.

Так увлечена этим процессом, что пропускаю момент, когда в раздевалку входит кто-то еще. Слышу только наглое цоканье каблуков и недовольный голос:

— Что за вонь?

Смотреть, кто там такой ворчливый, нет ни малейшего желания, поэтому продолжаю заниматься своими делами, но потом все-таки бросаю взгляд через плечо и вижу со спины женщину. Высокую, стройную. В кожаных леггинсах, высоких ботильонах и шубке, не прикрывающей круглую накаченную задницу. Прямо куда деваться. Модель.

Она заглядывает в группу и громко произносит:

— Сергей, пойдем!

— Подождите минутку, сейчас он доест… — подает голос Ольга Алексеевна.

Но мамаша ее прерывает самым бестактным образом:

— Мне некогда ждать. Все! Клади булку и пойдем. Живо!

Мне даже как-то обидно становится за ребенка, которому не дают съесть вкусный пирожок, и в голове пока не срабатывает нужный тумблер. Я не узнаю в грозном имени «Сергей» того маленького румяного мальчишку, который так похож на мою дочь.

Видать, мозг сопротивляется этой информации, не хочет ее принимать. Поэтому я туплю и на автомате продолжаю складывать вещи, не обращая внимания на то, как деревенеют мои руки.

А потом дверь открывается, и в раздевалку заходит сын Орлова. Вот тут все в моей голове и встает на свои места. Сердце сначала перестает биться, а потом срывается в бешенный галоп.

Это ведь жена Дениса! Та самая женщина, ради которой он меня оставил.

— Давай быстрее! — отрывисто командует она. — Собирайся.

— Где папа? — спрашивает он дрожащим голосом.

— Хватит болтать! Одевайся! Где твои вещи?

Она что, не знает, где у ее сына шкафчик?

— Здравствуйте, тетя Женя, — здоровается он и смотрит на меня с такой надеждой, что у меня щемит где-то в груди, — а Марина там еще…

— Хватит болтать! Одевайся! — его мать бросает на меня пренебрежительный взгляд, дескать, путаются тут всякие под ногами, мешают.

На ее фоне я выгляжу блекло. У меня не такие блестящие волосы, и кожа так не светится изнутри. Ногти у меня короткие, покрытые светлым лаком, и руки красные после мороза, а у нее идеальный маникюр и лапки выглядят так, будто они никогда не мыли ни посуды, ни полов.

Я чувствую, как поднимается ревность. Знаю, что это неправильно, но не могу не сравнивать себя с ней. Проигрываю по каждому пункту. Неудивительно, что тогда Денис выбрал ее. Она шикарная, дорогая, красивая, как девушка с обложки. Это впечатление портят лишь недовольно поджатые губы и сердитый взгляд.

— Татьяна Геннадьевна, — воспитательница выходит к нам, — вот квитанции за сад.

— Это мужу моему передайте. Финансовыми вопросами занимается только он, — она даже не смотрит на бумажки.

Ольга Алексеевна мнется. Мне кажется, что в присутствии этой особы ей неудобно, как и мне.

— Хорошо, передам. Вы тогда возьмите вот это, — протягивает еще один листочек, — тут стишок небольшой. На следующей неделе у нас утренник. Надо выучить.

— Обязательно, — Татьяна раздраженно забирает бумажку.

Воспитательница отступает, потому что контакта с этой родительницей нет никакого. И я впервые в жизни вижу, как Ольга Алексеевна неодобрительно качает головой.

Я напряжена настолько, что едва получается дышать. Стою к ним спиной, слушаю, как она торопит Сережку, вдыхаю резкий сладковатый запах дорогих духов.

Интересно, куда она так торопится? К мужу любимому?

— Что ты копаешься? — дергает пацана. — Одеться не можешь по-человечески?! Дай сюда!

Выхватывает из детских рук колготки и начинает их нервно выворачивать, потом пихает обратно.

— Поторапливайся.

Украдкой оглядываюсь на эту парочку. Мамаша с недовольным видом смотрит в окно, еще и ногой раздражённо постукивает, а Серёжа путается, пытаясь одеться. Видно, что нервничает, что его потряхивает и где-то на подходе слезы.

Мне становится его жалко.

Он натягивает свитер, потом берется за штаны и никак не может попасть ногой в штанину — подкладка смялась комком.

— Не получается, — пищит он.

— Не получается, — вместо того чтобы помочь, мамаша его просто передразнивает, — а ты старайся лучше.

И опять в окно уставилась.

У меня в организме будто вата расползается. В ушах шумит, и давит где-то в животе от возмущения. Так же нельзя! Он же маленький!

Ловлю его беспомощный взгляд и улыбаюсь, пытаясь хоть как-то подбодрить. В ответ получаю измученную быструю улыбку, после которой он тут же опускает взгляд. В присутствии этой женщины Серый Волчок совсем не похож на счастливого жизнерадостного ребенка, которого я видела с утра.

Маринки все еще нет, и я еще раз перебираю вещи, лишь бы откровенно не пялиться на семейство Орловых.

— Ты мужик, в конце концов, или так просто? — очередной наезд спустя пару минут. — Теперь с шапкой справиться не можешь?

— Нельзя так, — слова сами срываются с губ, — зачем вы его обижаете? Лучше бы помогли.

— Вам заняться нечем? — спрашивает она, вперив в меня наглый взгляд. — Со своим ребенком цацкайтесь, а к моему не лезьте. Без вас знаю, что для него лучше!

Режим яжематери на полную мощность. Вроде надо что-то сказать, но не могу. Прав у меня нет, это как со своим уставом в чужой монастырь соваться.

— Я просто сказала, что надо ему помочь, — цежу сквозь зубы.

— Женщина, до свидания! — отбривает она и переключается на сына. — Ты все?! Давай сюда свои идиотские завязки! Пореви еще тут давай!

Со светлых ресниц скатывается крупная блестящая слеза, на которую мне больно смотреть. Хороший же мальчик! Умненький, веселый. Зачем она так с ним? Почему Орлов позволяет ей так обращаться с сыном?

В этот момент в раздевалку выскакивает счастливая румяная Маришка:

— Мама, — бросается ко мне, и я, присев рядом с ней на корточки, обнимаю ее изо всех сил.

Сердце грохочет. Целую ее в щеку, зажмуриваюсь, потому что мне больно, и я никак не могу понять отчего. Просто изнутри разрывает.

— Все, пошли, — командует Татьяна и первая направляется к выходу, а сынок понуро плетется следом.

— Сереж, пока, — Маришка весело машет ему рукой.

В ответ тот только хлюпает носом, не смея задержаться даже на мгновение, чтобы попрощаться с подружкой, потому что мамаша ждет его в дверях и нетерпеливо подгоняет:

— Живее ногами шевели!

— Мы к папе сейчас идем? — робко спрашивает пацан.

— А-то! Конечно, к папе, — усмехается эта недомать, — Он нас уже давно ждет, соскучился, праздник подготовил, а ты тут копаешься, как безрукий.

К папе идут.

Все. Капец. У меня внутренности просто в труху сминаются. Ни вздохнуть, ни охнуть, и каждое движение сопровождается миллионном уколов под рёбра.

К папе.

Я пытаюсь себя убедить, что мне все равно, что этот самый папа может делать, что угодно, но сердце-то не обманешь. Оно кровью обливается, захлёбывается. И плевать ему на все доводы здравого смысла, на все плевать.

Представляю, как эта бесчувственная мегера едет вместе с сыном к своему законному мужу. Как он ее встречает. Может, они и поспорят, поругаются, а потом мириться будут.

Черт. Не надо об этом думать. Просто не надо и все.

— Какая злая тетя, — хмуро произносит Марина, когда дверь за ними закрывается.

Мне хочется много сказать про эту тетю, но не могу. Дочь еще маленькая совсем, незачем грузить ее взрослыми психами и истериками, поэтому просто жму плечами и произношу, стараясь, чтобы голос не слишком дрожал:

— Она его мама. Она знает, как лучше.

Дочка озадаченно молчит. Видать, что-то у нее в мыслях не сходится, потому что хмурится она еще больше:

— Мне она не нравится.

Мне тоже, но, увы. Кому до этого есть дело?

— Марин, так нельзя говорить.

— Почему? — искренне недоумевает она.

— Просто нельзя.

Сегодня красноречия не хватает, я не знаю, как объяснить ребенку, что нельзя говорить плохо про других людей, потому что у самой в голове столько неприличных слов крутится, что можно целую матерную поэму написать.

Я все еще пытаюсь отогнать от себя мысли о том, что она идет к Орлову. Он вчера так рьяно пытался доказать, что между ними все кончено, шептал в перерывах между поцелуями о том, что скоро разведется, а сегодня я слышу об их планах на вечер.

Я не верю ей, не верю ему, и вообще не знаю, кому теперь можно верить. Страшно.

— Надо было сказать ей, что мы вчера в гости приходили, и что тортик ей оставили. Она бы тогда не была такой злой.

— Ага, — у меня с губ срывается нервный смешок, когда понимаю, насколько близка была к провалу.

Даже представить сложно, чем бы все это закончилось, если бы дети при ней начали обсуждать нашу ночевку.

— А папа у него хороший. Мне он очень нравится.

Мне тоже. И это бесит больше всего на свете.

Я снова увязла и снова переживаю из-за него, хотя обещала себе, что больше никогда ни одной слезы, ни одного нерва на него не потрачу. Наивная.

У меня после безумной ночи и так все в голове смешалось. Сплошная каша из сомнений, страхов, самобичевания, измученной радости и надежды.

— Когда мы опять пойдем к ним в гости?

— Не знаю, Марин. Как получится.

— Давай их к себе пригласим?

От неожиданности я даже роняю ее шапку.

— У нас места хватит, — сосредоточенно рассуждает дочка, — мы с Сережей в моей комнате спать будем, у меня кровать большая, а вы с дядей Денисом в другой комнате на диване.

Да твою ж мать.

Я в жизни так не краснела, как от этих незатейливых размышлений. Мне кажется, что тут не только щеки, но и уши, шея, даже коленки и те багровыми стали.

В раздевалку выходит Ольга Алексеевна и протягивает мне квитанцию:

— Вот, не успела в ящичек положить.

— Спасибо, — мямлю, не в силах смотреть ей в глаза. Мне кажется, что она в курсе того, что произошло между мной и Орловым. Дети ведь такие дети, болтают что попало, выдавая все секреты. К пылающим щекам добавляются потные ладони и заикание. — Сегодня заплачу.

— Постарайтесь, пожалуйста.

Она возвращается в группу, а я помогаю Маришке одеться, чувствуя, как с каждым мигом все больше кружится голова.

Мне нужно срочно выйти на улицу, вдохнуть свежего воздуха.