Глава 6

Женечка

Выходные я хочу потратить на дом, Маришку и хорошее настроение, а никак не на мысли о боссе, оказавшемся извращенцем и козлом. Пусть катится к черту. Я ночью проревелась хорошенько, подушку слезами промочила насквозь, зато успокоилась и приняла действительность. Надо искать новую работу. Да — неприятно. Да — страшно. Но не смертельно. Справлюсь. Другие же как-то справляются?

Утром я вскакиваю за час до Маринки и решаю воспользоваться этим временем с пользой и удовольствием. Принимаю контрастный душ, а потом сижу на подоконнике и пью кофе, наблюдая, как за окном лениво кружится снег.

Интересно, чем сейчас занят Денис? Еще нежится в постели с любимой женой? Или уже встал и играет с сыном?

Эта мысли, как всегда, приходят внезапно и причиняют боль. После того как снова его увидела, у меня будто заново все раны открылись. Пожалуй, сад тоже надо новый искать. Чтобы больше вот так не сталкиваться, не мучить себя. И вообще переезжать на другой конец города. А еще лучше в другую страну, туда, где не будет шансов случайно столкнуться на улице.

— Мама, — из комнаты доносится голос Маришки.

Я проворно соскакиваю с подоконника, чтобы не показывать ей дурной пример, ставлю кружку в раковину и иду к дочери.

— Мой зайчик проснулся, — глажу ее по животику, когда она тянется. Она вся такая теплая и румяная ото сна, что меня затапливает непередаваемая нежность. Я целую ее в макушку и прикрываю глаза, потому что иначе не справиться с подкатывающими слезами, — давай вставать?

— Мультики будем смотреть?

— Нет, Мариш. У нас сегодня с тобой большие планы. Сейчас съедим самую лучшую кашу на свете.

— С мордочкой?

— С мордочкой, — киваю я. Ей нравится, когда я на манке вареньем рисую глазки, нос и рот, — потом будем разбираться в шкафу и выбрасывать старье. А потом поставим елку.

— Елку! — радостно кричит она и скатывается с кровати. — Побежали!

— Не так быстро, торопыжка. Сначала умываться и чистить зубы.

Я контролирую, как она управляется с зубной щеткой, умываю ее, и мы идем на кухню. Пока она копается в каше, я успеваю выпить еще одну кружку кофе, а заодно навести порядок и протереть пыль.

Потом мы перебираемся в прихожую. Я раскрываю створки шкафа и начинаю безжалостно вытряхивать все старье, которое давно не надевала. Какие-то курточки, о существовании которых я уже давным-давно забыла, устаревшая обувь, растянутые свитера из разряда «вдруг пригодится». Не пригодились. Значит, в помойку.

Маринка сначала хмуро наблюдает за моими действиями, а потом решает помочь. Я только успеваю вытаскивать из мусорных пакетов хорошие вещи, от которых она пытается меня избавить. Видя, что ее диверсии не имеют успеха, она переходит в свою комнату и начинает разбирать игрушки.

В общем, утро мы проводим очень весело и продуктивно — в коридоре стоит целая вереница пакетов на выброс.

Пока Марина спит после обеда, я мою полы и навожу порядок, быстренько замешиваю тесто на пирог и собираю старенькую искусственную елку. Высокую, почти до потока, немножко потрепанную, но очень любимую.

На этом хорошее заканчивается.

Дальше все одно к одному и по нарастающей.

Сначала у соседей сверху прорывает трубу, и заливает наш туалет. Пахнет канализацией. Пока я бегаю туда-сюда, пытаясь все убрать и минимизировать урон, у меня подгорает пирог в духовке. Теперь к вони из туалета примешивается запах гари и дымовая завеса. Я отскабливаю пригоревший пирог — умудряюсь порезать палец. Зеленки нет, йод, как назло, закончился, поэтому бегу в ванную, где у меня хранится лимонный спиртовой лосьон, и обрабатываю им рану. Пластыря тоже нет, приходится обматывать палец салфеткой.

Тут в комнате что-то падает и раздается звон бьющегося стекла. Перепугавшись до смерти, я бегу туда:

— Марина!

Оказалось, что она решила продолжить наряжать елку… и уронила ее.

Стеклянные игрушки разлетаются вдребезги. Маринка пугается и начинает реветь, а потом замечает мой окровавленный палец и вообще переходит на визг.

В этом бедламе я не знаю куда бежать и за что хвататься. А тут, вдобавок ко всему, раздается звонок в дверь.

— Кого там еще принесло? — ворчу я, обнимая Маринку.

Она все еще ревет и никак не хочет успокаиваться, и меня уже, если честно, начинает потряхивать.

Звонок повторяется.

— Секундочку, — кричу, целую дочь в макушку и иду открывать.

На пороге стоит женщина в серой куртке, с папкой под мышкой. Вся такая строгая, ухоженная, что на ее фоне я выгляжу нечёсаной замарашкой.

— Вам кого? — спрашиваю не очень приветливо.

— Евгения Андреевна? — с дежурной улыбкой интересуется она.

— Да, а в чем дело?

— Служба опеки.

— Эээ, — я не знаю, что сказать, только пялюсь на удостоверение, которое она мне показывает.

— Позволите? — уверенно подступает ближе, явно намереваясь войти внутрь.

Я стою как истукан, не понимая, что происходит, а за моей спиной продолжает вопить Маришка.

— Мы не никого не вызывали.

— Нам поступил сигнал о том, что ребенок живет в ненадлежащих условиях.

— В смысле? Все у нас в порядке с условиями! — возмущаюсь я.

А она смотрит на меня так снисходительно, что внутри все переворачивается. Дескать, много я вас таких «порядочных» на своем веку повидала.

— Я могу войти? — без единой эмоции наступает на меня, и мне приходится подвинуться с дороги, чтобы она могла войти в мой дом.

А дома… дома пипец. И это мягко сказано. Тюки с барахлом возле входа, вонища паленым, битое стекло и поваленная елка. И самое жуткое — ревущая испуганная Маринка, которую я умудрилась испачкать кровью, когда обнимала.

Раньше я только слышала фразу «внутри все оборвалось», а теперь прочувствовала каково это, когда от страха сводит кишки.

— Не обращайте внимания, у нас тут небольшой беспорядок, — старательно улыбаюсь, всеми силами изображая гостеприимство.

— Я заметила, — женщина неспешно раздевается, при этом наметанным взглядом скользит по сторонам, подмечая детали, — я могу пройти посмотреть?

— Да, конечно, — беру Марину на руки, и она тут же обнимает меня за шею.

— Вы пили? — внезапно спрашивает инспектор, принюхиваясь ко мне.

— Нет! Вы что?! Я просто палец порезала! Пришлось обрабатывать спиртом.

— Да? — она с сомнением рассматривает мою пунцовую физиономию, потом медленно кивает, — покажите комнату ребенка.

Это были самые страшные полчаса в моей жизни. Представитель органов опеки прошлась по всему дому. Мне пришлось подробно рассказывать о том, что за барахло в коридоре, почему в квартире воняет и откуда взялось битое стекло. Она с особой тщательностью осматривает комнату Марины. К счастью, там у меня полный порядок. Постелька свеженькая, игрушек много, одежда вся чистая и на местах.

После детской инспекторша заметно подобрела. Она долго разговаривала с Маришкой, которая, наконец, успокоилась и перестала плакать, с интересом наблюдая за незнакомой тетенькой. Дочка не подвела. Болтала без умолку, рассказывала и про сад, и про то, как мы с ней ходили в парк и в гости, и про то, как елку собирались наряжать, но она случайно ее уронила. Правда, разболтала и том, что я всегда поздно забираю ее из сада, и совсем сникла, когда прозвучал вопрос про отца.

— Нет у нас папы, — хмуро отвечаю я, обнимая дочь, — и никогда не было. Сами прекрасно справляемся.

Она делает еще одну пометку в бумагах и закрывает папку:

— В принципе, я удовлетворена результатами осмотра. Несмотря на некий беспорядок, жилищно-бытовые условия девочки соответствуют всем требованиям. Ее эмоциональное и физическое развитие в норме, финансовых проблем в семье нет. Я приду к вам через месяц, чтобы еще раз все проверить. Если все будет нормально — сниму с учета.

— Кто хоть вызвал-то вас? — в сердцах спрашиваю я.

— Неравнодушные люди, — коротко ответила она, подразумевая, что дальнейшие вопросы неуместны.

Когда дверь за ней закрывается, я не знаю, что делать. То ли реветь от страха, то ли смеяться от облегчения. Меня трясет так, что не могу удержать в руках телефон.

Кого благодарить за такой стресс и проверку? Ольгу Алексеевну? Вряд ли. Я ее, конечно достала своими опозданиями, но не настолько же. Соседей? С чего бы это? У нас дома всегда тихо, не шумим, Маришка с самого детства на виду, со всеми здоровается.

Кому потребовалось натравливать на меня опеку?

* * *

— Ты представляешь, Лана! Опека! Я чуть не поседела, когда эта тетка к нам пришла.

— Чего волноваться-то? У тебя всегда чистота, порядок. Маришка у тебя умненькая не по годам. Сытая, одетая, залюбленная — это видно сразу.

— Именно сегодня у меня дома был погром, дочь орала, а я предстала перед инспектором растрепанная, вонючая и в крови — как заправский бомж. А вдобавок от меня несло спиртом, — я коротко рассказала подруге, при каких обстоятельствах произошла встреча, — представляешь, все одно к одному.

— Ну, ничего. Справилась. Встряхнулась.

— Я бы с удовольствием встряхнула ту сволочь, которая натравила на меня службу. Знать бы еще кто это.

— Жень, не тупи! Это твой новый начальничек отыгрывается. Тот самый, перед которым ты ноги отказалась раздвигать.

— Константин Олегович? Седов?

— Херов! — передразнивает она. — Конечно, он. Кто же еще.

— Да ну. Не может быть. Зачем ему это?

— Женя, ты серьезно?

— Это как-то не по-мужски, неблагородно.

— Эх ты ж, е-мое, принцесса какая. Благородство ей подавай. Он тебе в первый же день предложил его ублажать, а ты все в облаках витаешь.

У меня не укладывалось в голове. Как так можно? Взрослый мужик, солидный и такая подлость?

— Если не веришь мне, то возьми и спроси у него.

— Так он мне и скажет.

— Конечно, скажет. Еще и красоваться будет и пальцы гнуть начнет, типа он так крут, что запросто может на тебя и опеку натравить и кого похуже.

— Похуже? — по спине прошелся холодок. — Куда уж хуже?

— Это просто к слову пришлось. Не паникуй. Спроси у него завтра. Вот увидишь, с довольной рожей во всем признается и глазом не моргнет.

— Я никак не смогу у него спросить, потому что уволилась, — я больше не планировала появляться на прежнем рабочем месте.

— Так он заявление твое порвал?

— Порвал.

— Значит, иди пиши еще одно, а заодно и шухер там наведешь.

Если честно, после такой встряски я чувствовала себя как разбитое корыто и вряд ли была способна на шухер. Мне бы дыхание перевести и справиться с диким биением сердца.

Но Лана права. Надо идти и во всем разбираться. Я не позволю какому-то озабоченному сукину сыну лезть в мою жизнь и запугивать. Тем более опекой! Я за свою малявку живьем загрызу!

Мне едва удается пережить эти выходные. Внутри кипит злость и адреналин. Я готова прямо сейчас ехать к нему и разбираться, но все-таки дожидаюсь понедельника. Отвожу Маришку в садик и иду на бывшую работу.

Я даже не стала сегодня одеваться, как девушка из села. Наоборот, деловой стиль, даже накрасилась чуть ярче обычного. Пусть знает, что не на ту напал, что меня так просто не испугаешь.

Самое смешное, что в приемной уже сидит новенькая девушка. По-моему, я раньше ее видела в бухгалтерии или в отделе обеспечения, но это не точно. Девица высокая, фигуристая, стройная, как елка. С накаченными губами и такой короткой юбкой, что мне кажется, если чуть нагнуться, то можно будет рассмотреть ее трусы… или их отсутствие.

Почему-то я уверена, что эта кукла не оскорбится, если ей предложат забраться под стол или на стол. Может, уже предложили? Может, уже забиралась? Я очень надеюсь, что да, что Седов получил желаемое — помощницу, готовую не только работать, но и стресс начальнику снимать — и теперь оставит меня в покое.

Ага! Размечталась! Стоит только зайти к нему в кабинет, как напарываюсь на масленый самодовольный взгляд. Похоже, он ничуть не сомневается в том, что за выходные я все обдумала и решила принять его предложение.

Жаль, что кофе под рукой нет. Я бы с огромным удовольствием снова ему плеснула на одно место, чтобы стереть эту гадкую ухмылку с ненавистной физиономии.

— Как прошли выходные, Женечка? — интересуется ласково с улыбкой на губах, только глаза холодные, как у кобры.

— Для вас — Евгения Андреевна.

— О как, — усмехается Седов, — солидно.

— Да. Именно так.

— Боюсь, Женечка, — выделяет голосом мое имя, — не доросла ты еще до того, чтобы я тебя по имени-отчеству звал. Не доросла.

— Женечка — я только для родных и друзей!

— Так мы же почти родные, — он надо мной издевается.

— Не понимаю, о чем вы.

— Ну как же, нас ждет столько прекрасных рабочих моментов.

— Нас ничего не ждет. Я уволилась.

— Ммм, надолго ли? Как же мать-одиночка будет воспитывать ребенка, лишившись работы? Его же кормить надо, одевать, барахло всякое для игр покупать, в кино водить.

Константин Олегович вызывает у меня стойкое желание действительно забраться на стол, но не для того чтобы в порыве страсти раздвинуть ноги, а чтобы вцепиться ему когтями в лицо, а еще лучше в горло.

— Не переживайте. Свет клином на этой работе не сошелся. Найду новую.

— Разве это мне нужно переживать?

Его снисходительная манера говорить, чуть растягивая слова, настолько бесит, что у меня срывает тормоза:

— Если ты думаешь, что испугал меня службой опеки, то глубоко ошибаешься, — в порыве ярости не замечаю, как перехожу на «ты», — они пришли, все у меня посмотрели и остались довольны!

— Это была просто легкая демонстрация силы.

— Иди ты знаешь куда со своей демонстрацией.

— Забываешься.

— Я больше здесь не работаю. Мне плевать.

— А мне нет, — подается вперед, облокачивается на стол и нагло ловит прядь моих волос, выбившуюся из хвоста. Пропускает ее между пальцев, любуясь. Я отшатываюсь от него, выдергивая свои кудри из его лап. Внутри все сжимается от какого-то иррационального страха. Седов откидываясь на спинку кресла: — У меня большие планы на тебя, Женечка.

— Тебе заняться больше нечем, да? Вон в приемной сидит девица — ноги от ушей, грудь, как барабан.

— Я не люблю пластик. И к тому же она согласна на все. Это скучно. А ты брыкаешься.

Он больной? Маньяк озабоченный!

— Ты понимаешь, что я могу написать заявление?

— А ты понимаешь, что пара звонков, и ты потеряешь дочь?

Меня будто мешком по голове огрели. Это шутка, да?

Смотрю в пустые равнодушные глаза и понимаю, что ни черта это не шутка. Он запросто сделает эти самые звонки.

— Ты не сможешь забрать мою дочь! — у меня трясутся руки, — я тебе ее не отдам.

— Пф-ф-ф, кто-то насмотрелся сериалов? Кому на фиг она нужна? Кроме тебя самой? Да никому. Даже папаше родному, — он бьет по больному, — если он вообще в курсе ее существования. А с тобой мне интересно играть, смотреть, как ты скачешь, как пытаешь убежать. Только результат все равно будет один, — кивает на стол. — Выбор за тобой. Можешь согласиться добровольно, а можем и по-плохому. Ты только представь, как она сидит в кабинете у инспектора или в приюте. Такая маленькая, несчастная, и ждет, когда же мамочка ее спасет.

— Пошел ты! — ринулась к двери и так резко ее распахнула, что чуть не убила сисястую помощницу, несущую кофе любимому боссу. — С дороги!

— Женечка, — доносится мне вслед, — не забудьте, ваше заявление я так и не принял. Отдохните пару дней, наберитесь сил и вперед. На работу.

Скотина. В каждом слове двойной подтекст.

Его длинноногая секретарша сначала удивленно хлопает глазами, а потом недовольно поджимает губы. В ярко подведенных глазах явственно читается ревность и немой вопрос «что в ней такого?»

Я тоже этого не понимаю. У нее сквозь белоснежную рубашку просматривается кружево белья, я уверена, что на ней чулки и стринги, врезающиеся между булок. Вот прямо бери и крути как хочешь. А у меня трусы в горошек зеленые и лифчик, у которого лямки вечно сползают с плеч. И какого черта он ко мне прицепился?

Я убегаю, не оборачиваясь. И только спускаясь вниз, понимаю, насколько ступила. Надо было взять диктофон и записать всю ту ересь, что он нес. И с записью в полицию. И заявление о преследовании, домогательстве и угрозах. Посмотрела бы тогда, как он запел.

— Вот дура, — шиплю, спускаясь по ступеням, — дура, дура, дура.

Я так занята самобичеванием, что не замечаю человека, идущего навстречу, и со всей дури на него налетаю:

— Простите…

— Женя?

У меня обрывается что-то внутри. Потому что это Денис.