глава 30

Тони

Наверное, работа не может заменить все, но на данный момент в моей жизни именно так и происходит. Она заменяет мне семью, личную жизнь и развлечения. Каждое день я встаю в шесть утра и засыпаю глубоко за полночь, уткнувшись головой в ноутбук. Мой проект почти завершен, но каждый раз, штудируя его от начала и до конца, я обнаруживаю новые недочеты. Новоявленный перфекционизм удивляет меня саму, но, наверное, по-другому быть просто не могло. Для меня это больше, чем клиентский заказ: в нем вся моя душа, мои эмоции, мое вдохновение.

Я выхожу из такси около редакции Блисс, где сегодня запланирована моя первая пробная фотосессия. Я очень волнуюсь, что хроническое недосыпание отражается на моем лице, и фотограф попросту меня развернет. К счастью, этого не происходит: меня усаживают перед зеркалом, где профессиональными взмахами кисточки и расчески из обычной двадцатидвухлетней девушки превращают в звезду модного глянца.

Хотя нет ничего сложного в том, чтобы менять позы и играть мимикой, я чувствую себя вымотанной. Поэтому когда фотограф тянет вверх два больших пальца, давая понять, что результат его устраивает, я неприлично громко вздыхаю.

Возвращаюсь в гримерку, чтобы переодеться, но меня отвлекает мелодичный стук в дверь. На пороге стоит коротко стриженная девушка, по виду немногим старше меня, в обрамлении стильного костюма и модной дизайнерской оправы.

— Мисс Эллис, — сдержанно улыбается, не делая попытки войти внутрь. — Прошу прощение за вторжение. Я Эрин Робертс, корреспондент Блисс. Я к вам по просьбе мистера Шейвуда. Уделите мне несколько минут?

— Конечно, Эрин, — жестом приглашаю ее войти внутрь. — О чем, собственно, речь?

Девушка опирается на трюмо, заставленное баночками с косметикой и прижимает в груди планшет:

— У нас только что закончилась рабочая планерка, на которой мы обсуждали предстоящий выпуск журнала. Мистер Шейвуд рассказал, что помимо съемок вы работаете над крупным рекламным проектом, и в связи с этим, мы решили, что было бы интересно взять у вас небольшое интервью, чтобы немного познакомить нашего читателя с лицом августовского номера. Вдохнуть в него личность. Как вы смотрите на то, чтобы ответить на пару вопросов? — она улыбается и успокаивающе добавляет: — Ничего компрометирующего и провокационного, обещаю.

Я раздумываю всего несколько секунд, прежде чем согласиться. У меня никогда не брали интервью, и это как минимум интересный опыт. И, возможно, это поможет в моем трудовом будущем.

Эрин передает мне список намеченных вопросов, ответы на которые я обещаю прислать в течение недели, после чего финальный текст пришлют мне на согласование. Приезжаю в офис и закрываюсь в кабинете с Джорджем: он должен предоставить материал с учетом моих правок. На экране десяток моего мобильного горит десяток пропущенных звонков и несколько неотвеченных сообщений, но я решаю, что разберусь с этим позже. Не хочу отвлекаться.

Я вспоминаю об обеденном перерыве, когда руки начинает потрясывать от голода. Говорю Джорджу, что мы продолжим обсуждение позднее, и мы вместе покидаем мой кабинет.

По пути к лифту меня застигает звонок. На экране мигает номер Пола, парня Соф, и от чего-то сердце прокалывает иглой. Наверное, потому что за все время нашего шестилетнего знакомства Пол звонил мне от силы два раза.

— Пол? — выстукивают губы. — Все в порядке?

Прерывистое дыхание на другом конце заставляет стиснуть пальцы на телефоне сильнее и заточить слух.

— Софи…Она в больнице. — голос Пола глухой и прерывистый, как если бы он пытался задушить всхлип. — Попала в аварию…на шоссе Парквей.

Кожу продирает леденящий озноб, и пальцы немеют. Пытаюсь ухватить слова за невидимый хвост, но они вязнут в трясине беспорядочных мыслей: Софи…авария…плачущий Пол…нет, ерунда…Софи прекрасный водитель… Это какая-то нелепая шутка, которую мне хочется расслышать.

— Где она? — сиплю, упираясь трясущейся рукой в стену.

— Берлингтон…Я продумал, ты должна знать.

Я не помню, как оказываюсь в такси. Не помню ни минуты из нашей поездки до госпиталя. Бесцельно тычу в экран телефона, глядя на неотвеченные сообщения. Два из них от Софи с предложением встретиться. Я игнорировала их, оправдывая себя тем, что из-за проекта у меня совсем нет времени, и что я обязательно встречусь с ней, но позже. Идиотка.

Я поднимаюсь на этаж, где, как мне сказали, находится реанимация, и сразу утыкаюсь взглядом в Пола. Он сидит в кресле, съежившийся вдвое, обхватив голову руками до белизны в костяшках. Родители Софи несколько лет назад переехали в Таллахасси, поэтому здесь их нет. Они, наверное, с ума сходят.

— С ней все будет хорошо, — произношу с ложной твердостью, сжимая его плечо. — Это же Соф. Она, наверное, просто потеряла сознание от злости.

Пол никак не реагирует на мой напускной оптимизм, лишь опускает голову ниже.

Если бы меня спросили, что мучительнее всего на свете, я бы не задумываясь назвала две вещи: ожидание и неизвестность. Я не допускаю мысли о худшем. Мозг сам выставляет защитный ограничитель, не позволяя ни на секунду поверить, что Софи может уйти. Умирают, будучи больными или слабыми, уставшими от жизни. Умирают те, кому неинтересно жить. Но Софи, с ее неиссякаемой энергией, которой хватило бы, чтобы согреть небольшую планету, с ее грандиозными планами покорить каждую точку земного шара, с ее завидным умением крепко стоять на ногах…Она просто не может.

Звонок отца врывается в белый шум мыслей, и я машинально тяну пальцем зеленый значок:

— Дочка, ты целый день не берешь трубку, — слышится его недовольный голос, — Ты не знаешь, Финн…

— Я больнице Берлингтон, пап. Софи попала в аварию.

В трубку сыплются вопросы, но я не нахожу в себе сил отвечать на них и безвольно роняю телефон на колени. Дверь распахивается и в дверях кабинета реанимации появляется врач, затянутый в маску. Я четко осознаю, что сейчас нас двое. Тех, кто с колотящимися сердцем всматривается в неприкрытую часть лица, пытаясь разгадать приговор нашим чувствам. Он становится ясен, когда мужчина устало тянет бледную ткань вниз, обнажая сочувственную кривую губ.

— Мне очень жаль, — звучит его голос в параллельной жестокой вселенной.

Глухое всхлипывание Пола нестерпимо таранит голову. Я не могу вымолвить не слова, растерянно уставившись перед собой. Почему он плачет? Он принял слова врача всерьез? Поверил, что нашей…моей Софи больше нет?

Врач громко шевелит губами, но каждая произнесенная им буква отскакивает от тела словно шарик пин-понга. Для чего он транжирит слова? Ведь Софи нет. Моей единственной подруги и самого близкого мне человека больше нет.

Я оседаю на пол прямо там, где стою, посреди коридора. Мне кажется я проваливаюсь под землю, там где нет кислорода. А иначе чем объяснить, что я не могу дышать.

Кажется, я плачу, но слезы не приносят облегчения, поэтому я крепко стискиваю веки, так что глазные яблоки начинает саднить. Я хотела позвонить ей на днях, а ее больше нет.

У меня в телефоне есть куча голосовых сообщений от нее. Если их включить, то ее голос, совсем живой, зазвучит в стенах, где мне сказали, что ее больше нет:

Эй, яркая звезда на небосклоне рекламы. Приезжай как-нибудь в гости, что ли? Сто лет не виделись. Я таак по тебе соскучилась.

И мне уже некому написать, что я тоже по ней соскучилась. Что скучаю так сильно, что грудь рвет на части. И я не смогу сказать ей об этом завтра, и послезавтра тоже не смогу. Не смогу никогда, потому что ее нет. Я не часто сталкивалась со смертью, но одно знаю наверняка: она навсегда, и ничего уже нельзя исправить.

Обхватываю колени руками, чтобы унять мелкую дрожь. Я должна сказать что-то Полу. Он только что потерял все. Но не нахожу сил даже подняться. Открываю и закрываю рот, но оттуда не выходит ни звука. Софи бы так никогда не раскисла.

— Милая…милая! Мы только что узнали! — долетает сквозь мутное стекло голос мамы.

Суетливые руки обхватывают предплечья и тянут вверх. В нос бьет аромат маминых духов, щетина отца раздражает щеку.

— Софи…бедная девочка… совсем молодая…жить и жить… Поедем домой, милая. тебе нужно отдохнуть…бедные родители…тебя трясет…поехали…горюем вместе с тобой…она была замечательной девочка.

— Не надо, мам, — вяло сопротивляюсь рукам. — Я никуда не поеду. Я останусь здесь, с ней.

— Ей уже не помочь…

— Я останусь, — повторяю, пытаясь избавиться от липких объятий.

В голове бьется тупая мысль, что мама всегда недолюбливала Софи. Я просто не должна ехать с ней. Она просто не понимает. Никогда не поймет.

В назойливый водопад родительских убеждений врывается голос. Его голос.

— Отойдите от нее, слышите меня. Она же сказала, что хочет остаться.

Шум стихает, и уверенные руки обвивают мою спину, прижимая к твердому теплу.

— Мне жаль, Тони. — шепчет Финн, целуя меня в висок. — Мне жаль.

Что-то окончательно трескается во мне, наверное, потому что в его объятиях я могу позволить себе окончательно сломаться. Вцепляюсь в широкие плечи и громко рыдаю:

— Я не позвонила ей. Не отвечала не сообщения. Была занята ерундой…думала, что успею….Она не узнает, как я ее любила…

Кольцо рук на моем трясущемся теле сжимается крепче, и низкий голос звучит твердо:

— Она знала, Тони. Не сомневайся. Она знала.