Глава 12. Клуб на вершине

В семь вечера его чёрный лимузин уже ждал у её дома. Со Дан вышла, чувствуя, как лёгкий шёлк синего платья обволакивает её, как вторая кожа. Она потратила час на макияж и укладку не из-за него. Из-за себя. Чтобы надеть доспехи. Но в отражении лимузина она увидела не воина, а нервную, прекрасную женщину, идущую навстречу неизвестности.

Дверь открылась изнутри. Он был уже там. В смокинге. Он всегда выглядел безупречно, но сейчас это была какая-то иная, хищная безупречность. Его зелёные глаза скользнули по ней, от макушки до каблуков, медленно, оценивающе, и в них вспыхнул мгновенный, безудержный огонь, который он тут же погасил, отведя взгляд.

— Вы выглядите соответственно случаю, — сказал он голосом, который звучал чуть ниже обычного.

— Спасибо, — пробормотала она, садясь как можно дальше. Запах его парфюма, дорогого и холодного, смешался с запахом кожи и чего-то напряжённого, электрического.

Всю дорогу они молчали. Он смотрел в окно, она — на свои руки. Напряжение росло с каждой минутой, сгущаясь в салоне, как туман.

«Клуб на вершине» оказался не просто рестораном. Это был закрытый, полумрачный лаунж на верхнем этаже небоскрёба с панорамным видом на ночной город. Музыка — джаз, приглушённый, чувственный. Свечи, тёмное дерево, кожа. Атмосфера интимности и власти. Здесь не было «деловых партнёров». Был лишь столик на двоих у окна.

— Где… встреча? — спросила она, садясь.

— Она уже началась, — ответил он, ловя взгляд официанта. — Устрицы. Игристое. Для дамы — что-то из нового урожая Новой Зеландии, выберете сами.

Официант кивнул и исчез. Со Дан смотрела на Хе-Джуна, медленно понимая.

— Это не деловой ужин.

— Нет.

— Вы солгали.

— Да. — Он не стал оправдываться. — Я поставил вас перед выбором: быть шантажируемой или быть обманутой. Вы выбрали второе. Или первое. Неважно. Вы здесь.

— Зачем? — прошептала она, чувствуя, как гнев подступает, но тонет в море замешательства и этого дурацкого, предательского ожидания.

— Чтобы поговорить. Без титулов. Без офиса. Как мужчина и женщина. Всего один вечер. Если после него вы всё ещё захотите уйти — я открою дверь и никогда больше не побеспокою вас. И отцу вашему звонить не буду. Честное слово.

Он смотрел на неё, и в его глазах была та самая, незнакомая уязвимость, смешанная с железной решимостью. Он рисковал всем на одну ставку. Играл ва-банк.

— И о чём мы будем «говорить»? — её голос дрогнул.

— Обо всём. И ни о чём. Я хочу знать, какое мороженое ты любила в детстве. Что напугало тебя больше всего. О чём ты мечтаешь, когда смотришь в окно в парке. Я хочу знать тебя. Не ту, что работала на меня. Тебя.

Его слова, простые и немыслимые, обрушились на неё. Никто никогда не спрашивал её об этом. Никто. Даже отец, поглощённый своим горем, даже сестра, жившая своей жизнью.

— Это… — она сглотнула ком в горле. — Это несправедливо.

— Что?

— Быть таким… после всего. Быть человечным. Сейчас. Когда я почти свободна.

Принесли устрицы и вино. Он отпил, не сводя с неё глаз.

— Я опоздал. Я знаю. У меня нет оправданий. Есть только… желание наверстать. Хоть немного.

Он говорил. Не о работе. Он рассказывал глупые истории из своего университетского прошлого, как провалил первую важную сделку из-за наивности. Говорил о своей матери, которую почти не помнил. О том, как ненавидит одиночество в своём лофте, но не знает, как его заполнить. Он был откровенен, как никогда. И с каждой историей, с каждой улыбкой (неуверенной, редкой), стена вокруг её сердца давала ещё одну трещину.

Она тоже начала говорить. Сначала односложно, потом — больше. О том, как завидовала одноклассницам с мамами. Как боялась, что отец не выдержит. О первой, разбившей сердце любви в институте. О том, как мечтала иметь маленький домик с садом, а не квартиру в небоскрёбе.

Они говорили, смеялись, замолкали, глядя на огни города. Вино делало своё дело, снимая последние слои защиты. Она забыла, что он — Хе-Джун. Он был просто мужчиной напротив. Умным, сложным, травмированным, смотрящим на неё так, как будто она — единственный источник света в его тёмной вселенной.

— Танцуем, — заявил он вдруг, когда музыка сменилась на медленную, томную композицию.

— Я не умею, — автоматически возразилась она.

— Я тоже. — Он уже встал и протянул ей руку. — Поэтому нас некому будет осудить.

Она положила свою руку в его. Ладонь была тёплой, сильной, с шершавыми мозолями от занятий спортом. Он подвёл её к маленькому свободному пространству у стены, подальше от чужих глаз. И обнял.

Это не был танец. Это было медленное покачивание на месте. Его рука лежала у неё на талии, её рука — на его плече. Щека почти касалась его щеки. Она чувствовала тепло его тела через тонкую ткань смокинга, слышала его дыхание. Мир сузился до этой точки — до него, до музыки, до биения её сердца, которое стучало так громко, что ей казалось, он его слышит.

— Я был слеп, — прошептал он ей в волосы. — Глуп и слеп. И теперь, когда я наконец вижу… ты уходишь.

— Ты сам всё испортил, — прошептала она в ответ, но в голосе не было прежней жёсткости. Была усталость и грусть.

— Знаю. — Он притянул её чуть ближе. — И я бы отдал всё, чтобы повернуть время вспять. Чтобы начать всё с начала. Увидеть тебя тогда. Не как секретаршу. Как тебя.

Она закрыла глаза. Это было слишком. Слишком искренне. Слишно больно. Слишком… желанно.

— Перестань, — попросила она.

— Не могу. Это всё, что у меня осталось. Слова. И эта одна ночь.

Танец закончился. Они вернулись за стол, но магия была разрушена. Теперь между ними висело неловкое, густое молчание, насыщенное всем сказанным и несказанным. Он заплатил, не глядя на счёт.

В лифте, спускавшемся с небес на землю, она смотрела на цифры, меняющиеся на табло. Он стоял рядом, не касаясь её. Напряжение вернулось, но теперь оно было другого рода — зрелое, болезненное, полное невысказанного желания и понимания, что всему приходит конец.

У её дома лимузин остановился. Он вышел, чтобы открыть ей дверь.

— Ну что ж, — сказала она, не глядя на него. — Вечер окончен. Ваше условие выполнено.

— Да, — сказал он. — Моё условие.

Она сделала шаг к подъезду, но его рука мягко обхватила её запястье.

— Со Дан.

Она обернулась. Его лицо в свете фонаря было бледным, глаза горели.

— Я сказал, что отпущу тебя, если ты после вечера всё ещё захочешь уйти. Но я солгал. Ещё раз. Я не могу.

И прежде чем она успела что-то сказать, он наклонился и поцеловал её.

Это не был поцелуй в лифте — яростный и отчаянный. Это был поцелуй человека, который нашёл воду в пустыне и не может оторваться. Медленный, глубокий, исследующий, полный тоски и обречённой нежности. В нём было прощание и мольба одновременно.

Она замерла, а потом её тело ответило само. Руки сами обвились вокруг его шеи, пальцы вцепились в волосы. Она отвечала на его поцелуй со всей страстью накопившейся обиды, тоски и этого дурацкого, непобедимого влечения, которое она так долго отрицала. Они стояли посреди тротуара, при свете уличного фонаря, и мир перестал существовать.

Когда они наконец разъединились, оба тяжело дышали. Его лоб упёрся в её лоб.

— Вот видишь, — прошептал он хрипло. — Ты тоже не хочешь уходить. Не вся. Не до конца.

Она отстранилась, чувствуя, как слезы подступают к глазам. От злости. На него. На себя. От бессилия.

— Это ничего не меняет, — сказала она, и голос её сломался. — Один поцелуй. Один вечер. Это не стирает десяти лет.

— Я знаю. Но это начало. Дай нам шанс. Даймнешанс. Не как боссу.