Глава 13. Пятничное утро разбитых ваз

Утро после «Клуба на вершине» Со Дан встретила с ощущением похмелья, хотя вина почти не пила. Похмелье было эмоциональным. Её мир, такой чёткий два дня назад — отработать и уйти — теперь был затянут густым, тяжёлым туманом. Внутри бушевала гражданская война: рассудок кричал о манипуляциях, о паттернах, о том, что он просто сменил тактику. А сердце, предательское, глупое сердце, шептало о его глазах в свете фонаря, о дрожи в его голосе, когда он сказал «люблю», о том, как он слушал её истории, как будто каждая — священное писание.

Она не пошла в офис. Вместо этого отправила сухое письмо в HR и ему: «Беру отгул за свой счет. Последний рабочий день — в понедельник, как и планировалось».

Ответ от HR пришёл мгновенно: «Принято к сведению». От него — ничего. Тишина была громче любого крика. Что он задумал? Смирился? Или готовит новый удар?

Она пыталась заняться бытом: убралась, пересадила цветок, начала собирать вещи для переезда (она всё ещё надеялась снять маленькую студию подальше от центра). Но руки дрожали. Взгляд постоянно цеплялся за телефон. Вдруг зазвонит? Напишет? Но экран оставался чёрным и немым.

К обеду её терпение лопнуло. Она набрала номер сестры.

— Мин Ён, я… не знаю, что делать.

Сестра, выслушав сумбурный рассказ про ужин, поцелуй и признание, долго молчала.

— Вау, — наконец сказала она. — Он действительно пошёл ва-банк. Ну что ж, сестрёнка, поздравляю. Ты влипла.

— Это не помощь! — застонала Со Дан.

— Помощь? Слушай. Этот мужчина — эмоциональный инвалид. Он десятилетиями ходил на костылях из логики и эффективности, а ты эти костыли у него выбила. Конечно, он упал. И теперь хватается за тебя как за единственную опору. Вопрос в том, готова ли ты быть этой опорой? И… хочешь ли ты этого? Не его денег, не статуса. А его. Со всеми его сломанными деталями и этой… дурацкой, запоздалой любовью.

Со Дан не ответила. Она не знала.

— Папа звонил, кстати, — сменила тему Мин Ён. — Спрашивал, как ты. Говорит, передача «В поисках утраченного» прислала запрос. Они нашли кое-какие старые плёнки с выступлениями матери. Хотят сделать сюжет. Спрашивают согласия семьи на использование материалов.

Лёд пробежал по спине Со Дан. Мать. Та самая, что ушла, когда они были детьми. Чей призрак витал над их семьёй все эти годы.

— Что ты ответила?

— Что мы подумаем. Папа сказал, чтобы решала ты. Это… твоя больнее всего задело.

После разговора с сестрой стало только хуже. Призрак матери встал между ней и Хе-Джуном ещё более чётко. Страх повторить её судьбу, страх быть брошенной, страх самой бросить… всё смешалось в один клубок.

Вечером, когда стало смеркаться, в дверь позвонили. Не звонок домофона, а прямой, настойчивый стук в её дверь. Сердце упало.Он. Кто ещё?

Она открыла, не глядя в глазок. И замерла.

На пороге стояла незнакомая женщина лет пятидесяти с лишним, но выглядевшая ухоженно и дорого. Лицо показалось смутно знакомым.

— Со Дан? — спросила женщина, и голос её дрогнул.

— Да…

— Я… — женщина сглотнула, её глаза наполнились слезами. — Я твоя мать.

Мир перевернулся. Со Дан схватилась за косяк, чтобы не упасть. Перед ней стояло её самое древнее, самое болезненное воспоминание, воплощённое в плоти. Женщина, которую она ненавидела и по которой тайно скучала всю жизнь.

— Что… что вы здесь делаете? — её собственный голос прозвучал хрипло и чуждо.

— Мне позвонили с телевидения. Сказали, что разыскивают родных для согласия. Я… я не смогла не приехать. Я хотела увидеть тебя. И твою сестру. Просто… увидеть.

В этот момент из-за спины матери в поле зрения вышел Хе-Джун. Он стоял на лестничной площадке, бледный, с огромным букетом белых лилий в руках. Вид у него был совершенно потерянный. Видимо, он пришёл с цветами (неуклюжая, абсолютно его попытка загладить вину) и наткнулся на этот сюрреалистичный спектакль.

Их взгляды встретились. В его глазах промелькнуло понимание, паника и что-то ещё — яростное, защитное. Он видел, как она держится за дверь, как бело её лицо.

— Дан, — сказал он твёрдо, шагнув вперёд и неловко вкладывая букет в оцепеневшие руки её матери. — Извините, у мисс Со срочная непредвиденная ситуация. Ей нужно уйти.

Мать растерянно посмотрела на него, потом на дочь.

— Дан, я… я могу зайти? Ненадолго?

— Нет, — сказала Со Дан и Хе-Джун одновременно.

Хе-Джун осторожно, но решительно взял Со Дан за локоть.

— Пойдём, — тихо сказал он ей. — Сейчас же.

Она, парализованная шоком, позволила ему вывести себя из квартиры, мимо матери, которая беспомощно сжимала букет лилий. Он захлопнул дверь, оставив женщину одну на площадке, и повёл Со Дан вниз по лестнице.

— Куда? — прошептала она, когда они вышли на улицу. Ноги её не слушались.

— Куда угодно. Только не туда, — сказал он, открывая дверь своей машины (он приехал на своей, не на лимузине). — Садись.

Она села. Он завёл мотор и тронулся с места, резко, не глядя на неё. Они ехали несколько минут в гробовом молчании. Он сжал руль так, что костяшки побелели.

— Ты… ты знала, что она придёт? — наконец спросил он.

— Нет, — выдохнула она, глядя в окно на мелькающие огни. Слёзы текли по её лицу беззвучно. — Телевидение… папу… они нашли её.

— Чёрт, — выругался он. — Я… я принёс цветы. Хотел… неважно. Я видел твоё лицо. Ты выглядела так, будто увидела призрака.

— Она и есть призрак, — прошептала Со Дан. — Призрак, который преследует меня всю жизнь. И теперь он материализовался.

Он свернул в тихий переулок у набережной, заглушил мотор. Темнота и тишина окутали их.

— Что ты хочешь делать? — спросил он, повернувшись к ней. В свете уличного фонаря его лицо было жёстким, но глаза — мягкими. — Хочешь, я вернусь и вышвырну её? Хочешь, мы поедем к отцу? Хочешь, мы просто будем сидеть здесь?

Он предлагал не решения. Он предлагал поддержку.Еёвыбор.

— Я не знаю, — она снова расплакалась, на этот раз с рыданиями, которые душили её. — Я её ненавижу! Я ненавижу её за то, что она ушла! И я ненавижу себя за то, что хочу, чтобы она обняла меня! Это так глупо!

Он не стал говорить пустых слов утешения. Он расстегнул ремень безопасности, перегнулся через консоль и просто обнял её. Крепко, молча. Позволил ей рыдать в его дорогой пиджак, втирать слёзы и тушь в его рубашку. Его рука медленно гладила её по спине, тяжелая и тёплая.

— Всё в порядке, — шептал он ей в волосы. — Всё в порядке. Выплачься. Я здесь. Я никуда не ухожу.

И в этот момент она поняла. Поняла разницу. Её мать ушлаотпроблем, от боли, от ответственности. А этот мужчина, со всеми своими недостатками, своей чудовищной опоздавшей любовью, пришёлкней. Когда она была в самой страшной, детской боли. Он пришёл не с решением, не с логикой. Он пришёл с объятием. С тем, в чём она нуждалась больше всего на свете.

Когда рыдания наконец стихли, она отстранилась, испытывая стыд и облегчение.

— Извини, твой пиджак…

— Чёрт с ним, с пиджаком, — он отмахнулся, вытирая ей щёки большими пальцами. — Ты в порядке?

— Нет. Но… лучше.

Он смотрел на неё, и в его взгляде была такая беззащитная нежность, что у неё снова подступил ком к горлу.

— Я не умею это делать, Дан, — признался он тихо. — Не умею быть опорой. Но я научусь. Если ты позволишь. Я буду учиться каждый день. Для тебя.

Это было лучше любого признания в любви. Это было обещание. Неидеальное, честное.

— А что с ней? — кивнула она в сторону своего дома.

— Мы решим это вместе. Завтра. Сейчас ты ни о чём не думаешь. Сейчас мы едем ко мне. Или в отель. Или куда угодно. Ты просто отдыхаешь. А я… я буду рядом. Чтобы принести воды. Или просто молчать. Как закажешь.

Она посмотрела на него — на этого гордого, сложного, сломленного и заново собранного человека, который предлагал ей не брак по расчету, а партнёрство в самом тёмном часу её жизни. И стена, последний оплот её защиты, рухнула беззвучно, превратившись в пыль.

— Веди меня к себе, — прошептала она. — Просто… будь рядом.

Он кивнул, завёл мотор, и они поехали. Не в его стерильный лофт, а в неизвестность. Но на этот раз — вместе. С разбитыми сердцами, с призраками прошлого, но с одной, новой, хрупкой надеждой: что иногда любовь приходит не вовремя. Но если оба достаточно отчаянны, чтобы ухватиться за неё, она может стать тем самым якорем, который удержит на плаву даже в самый страшный шторм.

А на заднем сиденье машины так и остались лежать белые лилии, забытые и ненужные. Им на смену пришло что-то более живое, более стойкое и настоящее. То, что начинается не с цветов, а с объятия в слезах на переднем сиденье автомобиля.