Глава 4. Просто факт

Слова ударили в тишину, как выстрел. Они не парили в воздухе, они упали на пол с тяжёлым оловянным звоном, и Со Дан почувствовала, как подкашиваются ноги. Она смотрела на него, на его бесстрастное лицо, и пыталась отыскать в его глазах хоть намёк на шутку, на безумие, на что угодно. Ничего. Только холодный ясный расчёт.

— Вы… что? — прошептала она. Голос сорвался, превратившись в хриплый шёпот.

— Я предложил тебе брак, — повторил Хе-Джун, как будто разъясняя сложный пункт контракта. — Это решит твои проблемы. Ты получишь стабильность, статус, финансовую безопасность. Сможешь иметь детей, если это так важно. И останешься в компании, возможно, в ином качестве. Это логично.

Логично. Это слово вонзилось в неё, как ледяной шип. Вся её боль, мечты о простом человеческом тепле, тоска по чему-то настоящему — всё это для него было набором переменных в уравнении. И он только что нашёл решение. Самое эффективное. Самое бесчеловечное.

— Вы предлагаете мне… контракт? — её собственный голос звучал отстранённо, будто доносился из другого конца туннеля.

— Я предлагаю взаимовыгодное партнёрство, — поправил он, слегка склонив голову. — Мы знаем друг друга десять лет. Мы эффективно работаем вместе. У нас общие ценности: порядок, надёжность, преданность делу. Это прочный фундамент. Более прочный, чем у многих, кто строит отношения на мимолётных чувствах.

Каждое его слово было похоже на удар маленького молоточка по хрустальному куполу, под которым она прятала свои самые сокровенные глупые надежды. Теперь этот купол трещал, осыпаясь осколками прямо ей в душу.

Она представила, как говорит «да». Как надевает обручальное кольцо и продолжает варить ему кофе в 8:30. Как составляет его график и график детских врачей. Как он, вернувшись с работы, будет спрашивать не «как твой день, дорогая?», а «ты отправила факс в Гонконг?». Её мечта о семье превратилась бы в сделку. В пожизненное секретарское обслуживание с новой, унизительной должностью: «жена-сотрудник».

— Вы ничего не чувствуете ко мне, — констатировала она не вопросом, а утверждением.

Хе-Джун на мгновение замер. Казалось, он впервые задумался не о практической, а о эмоциональной стороне вопроса.

— Уважение — это тоже чувство, — сказал он после паузы. — Глубокая признательность. Доверие. Это более ценно, чем… сиюминутная страсть. Страсть проходит. А доверие и общие цели остаются.

Он был абсолютно искренен. В этом и заключался весь ужас. Он действительно считал, что предлагает ей лучшее, что может предложить. Всё, что у него было.

Со Дан медленно поднялась со стула. Ноги были ватными, но они держали. Она посмотрела на него — на своего босса, человека, чьё мнение и одобрение были для неё важны почти десять лет. И в этот момент она увидела его по-настоящему. Не харизматичного лидера, а эмоционального калеку, который настолько забаррикадировался в своём мире расчётов и эффективности, что разучился понимать простейшие человеческие порывы. Ей стало вдруг жалко его. И эта жалость была последней каплей.

— Нет, — сказала она тихо, но так чётко, что слово прозвучало как хлопок двери.

Он не ожидал отказа. Лёгкое недоумение промелькнуло на его лице.

— Со Дан, подумай…

— Я всё обдумала, — перебила она его. Впервые в жизни. — Я не хочу быть частью вашего бизнес-плана. Не хочу быть «логичным решением». Я хочу быть любимой. Безумно, нелогично, неэффективно. Я хочу, чтобы мужчина сходил с ума от мысли, что может меня потерять, а не составлял список преимуществ моего присутствия в его жизни. Я хочу, чтобы меня обнимали не потому, что это снижает уровень стресса, а просто потому, что не могут не обнять.

Она говорила, и с каждым словом внутри неё что-то выпрямлялось, крепло. Пламя горечи и обиды превращалось в чистый холодный огонь собственного достоинства.

— Ваше предложение… это самое обидное, что со мной случалось за все эти годы, — голос её окреп. — Потому что оно показывает, что вы так и не увидели во мне человека. Только функцию. И я не могу принять жизнь, в которой я навсегда останусь для вас «эффективным активом Со Дан».

Хе-Джун слушал, не двигаясь. Его лицо было каменным, но в глубине зелёных глаз что-то дрогнуло, словно он увидел на экране своего внутреннего компьютера фатальную ошибку, которую не мог исправить. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, возможно, снова предложить «скорректировать условия», но она уже повернулась к двери.

— Моё заявление об увольнении лежит у вас на столе. Прошу рассмотреть его в установленный законом срок, — бросила она через плечо уже чисто деловым секретарским тоном. И вышла.

За дверью она прислонилась к холодной стене, дрожа всем телом. В ушах стоял звон. Из кабинета не доносилось ни звука.

Она прошла к своему столу на ватных ногах. Коллеги по открытому пространству старательно не смотрели в её сторону, но напряжение висело в воздухе густым туманом. Новость, должно быть, уже поползла по этажу.

Ей нужно было уйти. Сейчас. Она собрала личные вещи в картонную коробку: чашку с надломленной ручкой, фотографию с сестрой и отцом в деревне, засохшую веточку розмарина. Всё уместилось в одну коробку. Десять лет жизни.

Когда она с коробкой в руках направлялась к лифту, из кабинета Хе-Джуна вышел его помощник, молодой стажёр Ким, с растерянным видом.

— Госпожа Со… вице-президент просит вас на минуту.

Она замерла. Чего он ещё хочет? Чтобы она вслух разъяснила все пункты своего отказа? Она глубоко вдохнула и вернулась.

Он стоял у окна, спиной к ней, глядя на город.

— Вы правы, — сказал он, не оборачиваясь. Его голос был приглушённым, лишённым всякой интонации. — Это было оскорбительно. Я не хотел… я не думал, что это может быть воспринято именно так.

Он повернулся. Его лицо было усталым. По-настоящему усталым, а не просто сосредоточенным.

— Ваше заявление я подпишу. Отработка — две недели. Если вы, конечно, не захотите уйти раньше.

— Я отработаю, — тихо сказала она.

— Хорошо. — Он сделал паузу. — Ещё кое-что. Страховка вашего отца. Та, что через компанию. Она будет прекращена после вашего ухода.

— Я знаю.

— Я… оформил на него другой полис. Независимый. Всё оплачено на пять лет вперёд. — Он произнёс это быстро, глядя куда-то мимо её плеча, как будто признавался в технической ошибке. — Это не обязательство. Не требующее отступных. Просто… факт.

Со Дан онемела. Она смотрела на него, пытаясь понять, что это — новый ход? Попытка привязать её долгом благодарности?

— Зачем? — выдохнула она.

— Потому что его здоровье не должно зависеть от вашего трудового договора, — ответил он просто. — Это нелогично.

И в этой чудовищной, вывернутой наизнанку логике было что-то, от чего у неё снова подступили слёзы к горлу. Не от обиды. От чего-то другого, сложного и непонятного.

— Спасибо, — прошептала она, не в силах вымолвить больше.

— Не за что, — он снова отвернулся к окну. Сигнал, что разговор окончен.

Она вышла в последний раз. В лифте, спускаясь вниз, она прижимала к груди коробку с пожитками и думала о страховке. О том, что где-то в его безупречной системе расчётов вдруг нашлось место для жеста, который не приносил выгоды. Для «просто факта».

Это ничего не меняло. Она всё равно уходила. Но теперь её уход был отравлен не только обидой, но и этой странной, неудобной благодарностью. И мыслью, что человек за той дверью, возможно, не совсем монстр. А просто очень, очень потерянный. И так же одинок, как и она. Просто его одиночество было обшито дубом и кожей и называлось «кабинет вице-президента».