Глава 28. Ева

Уже неделю чувствую себя Дашей-путешественницей, которая просит показать ей жулика. Прям детская травма какая-то. До сих пор помню, как кричала в телевизор, надрывая глотку, что вижу жулика, и сильно злилась, когда Даша-путешественница продолжала стоять и снова и снова просила показать ей, где спрятался жулик.

Где-то внутри меня есть полное ощущение, что с Егором происходит ровно то же самое. Но доказать это я никак не могу. Просто внутреннее чутьё. Будто все вокруг кричат и тычут в него пальцем, обвиняя моего мужа в том, что смерти на его предприятиях не случайны, но я продолжаю нихрена не слышать. Стою, моргая, рюкзачок уже даже приготовила. Правда, для того, чтобы в скором времени отправиться к родителям в гости, когда начнётся отпуск.

Егора тоже нужно позвать с собой. Но не хочется. Совсем. Знаю, что я больше напоминаю собаку-подозреваку, нежели любящую жену, но не могу перестать смотреть на собственного мужа, как на абсолютно постороннего мне человека, от которого жду прокола.

Чем дальше, тем больше мы становимся друг другу чужими. Мы не разговариваем. Мы не ужинаем вместе, не проводим милые вечера. Мы трахаемся. Быстро. Иногда жёстко. А потом он засыпает.

А если у меня месячные, и мы не трахаемся, то я получаю упрекающий взгляд, вздох, и Егор, опять же, засыпает.

Всё чаще ловлю себя на мысли, что хочу предложить Егору поставить наши отношения на паузу. У меня будет время подумать и всё взвесить, а у него — разобраться со всеми своими делами и проблемами. Я бы предложила ему свою помощь, но понимая, что училка ИЗО в его делах ему совершенно бесполезна. Я могу выжечь что-нибудь красивое на срезе лиственницы, сосны или берёзы, но едва ли Егору это хоть где-то пригодится и хоть чем-то поможет.

Через четыре у меня начинается отпуск и просто уже нужно решиться на этот непростой диалог с возможной паузой в наших с Егором отношениях.

Уже поздний вечер, мужа всё ещё нет дома. Я сидела на диване, подобрав ноги. На коленях подложке из плотного картона лежал белый лист бумаги. Чистый, ещё не тронутый карандашом, который я крутила в руке, закусывала его тупой конец или чесала им голову, в которую так и не пришла идея, что именно я хочу сейчас нарисовать.

Мысли были только об абстракции. Агрессивной, резкой, гнетущей. Что-то чёрное, грязное, неаккуратное. Что-то, что точно выброшу.

Находясь слишком глубоко в своих мыслях и желаниях, я вздрогнула, когда зазвонил телефон, лежащий рядом на подлокотнике дивана.

Звонила Ася.

Я облегченно выдохнула и ответила на звонок:

— Привет.

— Привет. Чем занимаешься?

— Ничем.

— Тупишь перед листом бумаги?

— Ты слишком хорошо меня знаешь, Ась. Это почти даже пугает.

— Ну, ты не пугайся. Ты мне ещё непуганая нужна.

В словах подруги мгновенно почуяла некий подвох.

— И для чего я тебе нужна? Колись.

— Сможешь с Каришей посидеть? — с мольбой пропищала Ася.

— Смогу, конечно. Когда?

— Завтра, — повисла пауза, по которой я поняла, что Ася готовится к очередному броску. — Часов с шести вечера и… до утра следующего дня. Пожалуйста!

— Опа-опа, — я ехидно ухмыльнулась. В состоянии восторга и радости за подругу, по голосу которой понимала, что у неё всё очень даже хорошо, я сама была готова подпрыгивать на месте.

— Я думаю, что завтра у нас с Сашей всё будет, — Ася произнесла это так, будто с трудом сдерживала писк. — Ну, ты понимаешь…

— Да ты что?! Ой, я такая радая за тебя! — я улыбалась как дурочка.

Три месяца робких и порой нелепых встреч моей подруги с Гурьевым, наконец-то, выходят на новый уровень. Радуюсь, как за себя.

— Ага. Я что-то волнуюсь. Уже забыла, как оно всё там делается.

— Не волнуйся, — хмыкнула я. — Если рядом с тобой будет правильный мужчина, то всё случится само собой самым правильным образом.

— Ой, надеюсь, Саша приведёт с собой какого-нибудь правильного мужчину.

Мы рассмеялись, а я, какого-то чёрта, подумала о Рамзине.

От этого татуированного не было ни единого сигнала, намека, смс-ки… да вообще ничего не было с того дня, как он привёз мне кофе.

Кстати, стаканчик я тоже, какого-то чёрта, сохранила. Дура. Что ещё тут можно сказать?

— А Гурьев своих детей на кого оставляет? Уж не на того своего татуированного друга? — я спросила словно между делом, будто чисто для поддержания диалога, хотя внутри очень желала услышать узнать, как у этого извращенца дела и чем он сейчас занимается.

— Саша оставляет детей со своей мамой. А этот его друг… Как его? Вечно забываю его фамилию. Разминкин, короче, — я тихо хохотнула. — У него, вроде, как я поняла, тоже с девушкой там что-то наклёвывается…

Вот слизняк!

Рука с карандашом словно сама начала порхать по листу.

Девушка у него, значит? Наклёвывает там у него что-то? Курица!

— С девушкой, значит? — процедила сквозь стиснутые зубы. — Разве он из тех, у кого с девушками может что-то наклёвываться? По-моему, он выглядит так, будто меняет их, не глядя.

— Не знаю. Саша сказал, что у него там, вроде, что-то серьёзное. Правда, сам этот Разминкин даже от него скрывает, что это за девушка такая и насколько там всё серьёзно. Мне, если честно пофиг, вообще, что у него там и с кем.

— Мне тоже, — бросила я нервно, продолжая делать набросок и едва ли не рвать белый лист черным карандашом.

Серьёзно у него там, ага! Что этот извращенец вообще знает о серьёзности? Самый нелепый пикапер из возможных. Серьёзно у него. Как же!

— Ну, посидишь с Кариной, да? — Ася вернулась в начало нашего разговора.

— Конечно, посижу. Привози её завтра ко мне.

— Ты святая, Ева.

— Сама не понимаю, за что мою тёзку изгнали из Рая.

— Люблю тебя! До завтра!

— До завтра, Ась.

Я закончила звонок, отложила телефон и поняла, что за время короткого разговора с подругой набросала портер Рамзина во весь лист формата А3.

Разозлилась.

Зажала в кулаке карандаш и воткнула его прямо в глаз татуированному извращенцу, который смотрел на меня с листа, всё так же нагло ухмыляясь.