Детство Джен

— Ну входи, входи, не смотри на меня такими глазами, — хмыкнул дедушка, впуская меня в свою библиотеку.

— Вот так просто? — недоверчиво покосилась в открытый проём.

— Во-первых, ты там уже бывала… и не надо строить такое удивлённое лицо! Во-вторых, ты взрослый человек, тебе почти тридцать и ты без полугода мать.

— Ну-у, — машинально коснулась небольшого округлого живота.

Что я когда-то говорила? Возможно, не смогу иметь детей? Дважды ха-ха! Недолго мы с Рейдоном пробыли счастливыми молодожёнами, а я — свободным человеком. Только я закончила академию, мы сразу поженились, а через пару месяцев выяснилось, что я забеременела двойней. Подарочек, не иначе. Видимо, на Ракшассе, где мы провели медовый месяц, воздух волшебный.

Снова погладила живот и хмыкнула — вспоминая мелкого Дорианны, мальчика с разыми глазами, жёлтым и зелёным, даже как-то и не против своих детей иметь. А дети Эдварда? Такие милые, даже жутко — сущие ангелы.

— Так ты заходишь?

— Захожу-захожу, — вернулась я в реальность и переступила порог библиотеки.

— Тогда я оставляю тебя одну, развлекайся.

Задумчиво кивнула, уже полностью погружённая в выбор книги.

Кажется, я провела в библиотеке не менее четырёх часов, прежде чем не задумала полезть за «Гриморией Вильхельм». Он красовался на самой верхней полке, и когда я поднялась за ним по лестнице, заметила, что книги лежат не только на полках, но и на самих стеллажах, сверху. Тут же позабыв о гримуаре, начала копаться в неизведанном. Моё внимание привлёк сильно потрёпанный блокнот, с выцарапанной надписью на имрите.

«Девочка», — тут же перевела, и сердце как-то странно ёкнуло. Потянувшись к блокноту, взяла его, ощупала со всех сторон. Такой знакомый…

Устроившись в кресле открыла первую страницу с каким-то необъяснимым трепетом и волнением. Это был дневник, который вёлся на имрите: первые страницы были заполнены коряво, а после буквы становились всё увереннее. Пролистав по меньшей мере страницы три, где неизвестный оттачивал своё письмо, я, наконец, дошла до главного.

«А неизвестный ли,» — подумалось мне, когда я начала читать. Всё описанное было неуловимо знакомо, в голове промелькнул образ моей руки, сжимающей углевую палочку и выводящей буквы в блокноте.

День первый, когда я уже умею писать

Я хочу писать, потому что это важно уметь. Так сказала Бабушка. Я много умею, теперь умею писать. И читать тоже умею. У меня много книг, но на самом деле они не мои. Когда я стану такой же старой, как Бабушка, у меня будут свои книги.

День двенадцатый

Бабушка дала мне книгу про людей. Она сказала, что важно знать, где у человека желудок, а где печень, и что это никак нельзя путать. Я прочитала всю-всю книгу, но у меня много вопросов. Надеюсь, в будущем я узнаю на них ответы.

Я пролистала несколько страниц, читая текст по диагонали. Поначалу я записывала в дневник абсолютно всё, что происходило вокруг, позднее — только самое важное.

Седьмой день зимы

Мне ужасно плохо, я хочу есть и плакать. В лесу вокруг нет животных, даже мыши куда-то спрятались. Ведьма ушла, снова напоив меня чем-то гадким. Наверное, это для того, чтобы я не болела в её отсутствие.

Бабушка умерла

У меня в носу до сих пор стоит ощущение забившегося в него праха, который в тот момент разлетелся на сто шагов вокруг. Запах гнили от разлагающихся чёрных книг не покидает избу, поэтому мне пока приходится жить на улице.

Что мне делать? Что если я снова заболею? Я умру? Кажется, мне не стоит цепляться за жизнь, я ведь одна во всём мире…

Странный день

Ко мне пришли люди, и они говорят криво, не так чётко, как Бабушка. Но они были тёплыми, добрыми, я будто знаю их.

Я хочу плакать, но не знаю, почему. Мне тепло, я сыта, но слёзы подбираются к глазам. Моё тело помнит то, чего не помнит мой мозг, я бы хотела, чтобы они работали вместе и не сводили меня с ума.

Третий день, как меня забрали

Я снова хочу плакать. Внутри тепло, но это не из-за тепла вокруг. Чувство, которое я никогда не испытывала, странное, приятное. Есть другие люди, есть семья. Я как будто стала частью семейства леммингов, живущих когда-то в лесу неподалёку. Нас много. Я, они.

Восемнадцатое февраля

Мне больше не нужно писать здесь, ведь мне есть, с кем разговаривать. Я отдам тебя дедушке, он будет хранить тебя. Но я больше не буду писать сюда. Всё новое, а старое пусть уходит…

Мои губы задрожали. Я почти не помню те дни, но помню те эмоции. Боль, страх, испуг, неверие, принятие, облегчение, доверие, любовь. Я помню, как меня убивало одиночество, помню, что сама себя убивала. Мне не было и десяти, а я мечтала умереть… Это я помню. Зачем я это помню? Не хочу.

Захлопнула блокнот и тряхнула головой. Сейчас я вспомнила, что точно такую же книжицу я вела в пансионате, когда снова почувствовала себя одиноко. Интересно, что я там писала? Она ведь тоже где-то здесь.

Блокнот более презентабельного вида, чем предыдущий, был найдет уже через полчаса. Деда хранил его на ближайшей к своему столу полке, в душе так тепло от этого стало. Я передавала ему все свои записи, осознавая, что он самый надёжный на всём белом свете, что ему я могу доверить не только свои секреты — свою жизнь. Люблю дедушку.

Как только взяла дневник, из него сразу же выпала пожелтевшая мятая бумажка. Ещё не подняв её, поняла, что это — вырванная страница из журнала поведения сестры Гвиневры. И зачем я его украла? Просмотрев написанное, сразу поняла «зачем» — в память о своих подвигах. На этой странице была записана моя самая шальная неделя. «Шальная» от слова «шалость». О-о, помню, тогда я отдавала долги всем тем, кто обижал меня.

 В понедельник я прилепила весь мел в кабинете по этикету к доске, выложив им не самый приличный знак. В тот же день в супе сестры Гвиневры обнаружилась её же состриженная коса — а нечего было молча наблюдать за тем, как малолетние идиотки кромсают мои локоны. Во вторник я выкрала все часы, имеющиеся в пансионате, — просто так, без особого мотива. Зато в тот день опаздывали все, а не только я.

В среду я пошла дальше — отравила своих соседок по комнате. В журнале это было записано как: «Подкинула под кровати соседок грибы с ядовитыми испарениями». Юные тиранши мучились с кожной сыпью ещё неделю, а вот диарея прошла быстро — за три дня.

В четверг я просто сбежала в школу для мальчиков. И пусть было написано, что я «делала непристойные вещи в обществе представителей противоположного пола», это было неправдой. Я вообще ничего плохого не сделала в тот день, помимо побега. Я ушла за магиклеем, но, чтобы его заполучить, мне пришлось залезть выше всех на старое дерево во дворе.

В пятницу я снова взялась за ножницы, только уже не резала волосы, нет — я резала юбки и рукава. А когда по меньшей мере семнадцать девчонок вышли в народ в слишком коротких платьях, долго смеялась. Нет, это не я коротышка, это они — великанши и дылды.

В субботу меня обвинили безосновательно. Виновата была, конечно я, но доказательств ни у кого не имелось, я умела ходить совершенно бесшумно. Так вот в ночь с пятницы на субботу я привязала патлы самых неугомонных к их же кроватям, да так, что за ножницы взялась уже не я — матушке-настоятельнице пришлось, иначе бы девушкам пришлось навсегда остаться в своих постелях.

В воскресенье я отдыхала, но даже это было прописано среди других нарушений: «пробралась на крышу храма, чтобы поспать».

Улыбнулась — я была той ещё гадиной. Однако мне даже не стыдно, я никого не обижала, только мстила заслуженно. Настроение поднялось, я взяла оба дневника и подошла к разожжённому камину. Один – рассказывает про самое тяжёлое время в моей жизни, второй — про самое тяжёлое время в жизнях людей вокруг.

Что же, это прошлое. Оно позади. Я не хочу забывать его, но и вспоминать, пролистывая пожелтевшие странички, тоже не хочу.

Сначала в огонь полетел дневник Девочки, потом — дневник Джен. Пламя жадно захватило старые обложки, в мгновение выедая края. Машинально потёрла обручальное кольцо, потом — медальон, найденный в переходах Ямы. В медальоне была крохотная семейная фотография: отец, мать и сын — Бенедикт.