Глава 28

Жизнь — долбаный парк аттракционов, и я какого-то черта застряла на Американских горках. Меня уже тошнит и выворачивает, но ноги так ослабли, что не слезть.

Я задумчиво кручу новую пачку сигарет в руках, принимая непростое решение: бросить ее в урну. А по пути зайти в аптеку и купить чудо-пластырь, который одним своим липким присутствием на теле поможет морально пережить несколько непростых дней. Сила воли, мать твою, сила воли.

Но весь мой амбициозный план летит к чертям, стоит сделать шаг в направлении метро. В сумке раздается вибрация телефона, таинственный абонент — не так уж таинственен.

— Чего тебе надо, Арсеньев? — устало принимаю звонок.

В голове уже был выстроен прекрасный план: я, горячая ванна, какой-нибудь хоррор по ТВ и сон младенца перед завтрашним важным днем. Никаких топчущих мою самооценку мужиков.

— У меня две новости, — на заднем плане что-то гремит и моего старого соседа слышно плохо.

— Дай догадаюсь: и обе они плохие?

Останавливаюсь на ступенях спуска в подземку и задираю голову к небу. Питер наконец начинает походить на Питер: ветрено и промозгло, а с тяжелого неба срываются первые капли дождя. Идеальное сопровождение паршивого настроения.

— Нас топят.

— Герасим?

— Соседи сверху.

— Кого нас? — вздыхаю я.

— Судя по мокрой стене на кухне, и нашу, и вашу квартиру. Горячая вода.

— Мать твою… — выплевываю вместе с планом на спокойный вечер. — Стрельниковы? — грешу на глуховатую парочку стариков сверху.

— Нет, это с шестого. Трубу рвануло, квартиру не открывают, ждем аварийную службу.

— Черт. Сейчас приеду.

Обрываю звонок и трясущимися руками укладываю телефон в сумку. Только этого мне не хватало. До мамы от работы не так далеко, ключи от квартиры у меня на руках, но пока я доберусь, скорее всего, спасать мебель уже будет поздно. Горячая вода! Мать твою, мать твою, мать твою.

Никогда еще я так не бежала на каблуках. Никогда еще так не кляла неудачный выбор платья на день. Взмыленная и промокшая начавшимся ливнем, взбегаю по лестнице и сразу к квартире мамы. Открываю дверь и мне в нос тут же бьет душный воздух, как из парника.

Даже не разуваясь, несусь на кухню. Апокалипсиса не случилось, очевидно, основной удар приняла на себя соседняя квартира, но из-за смежных стен досталось и нашей кухоньке. Шкафчикам гарнитура конец. Фактически, им настал конец еще в прошлом десятилетии, но горячая вода окончательно добила фасады из некачественного ПВХ. Вода с потолка больше не хлещет, но под ногами успело натечь целое озеро, от которого все еще поднимается горячий пар. Ламинату, предполагаю, после такого тоже не выжить. Хорошо, что порожек кухни не дал растечься воде по всей квартире.

И как это убирать?

— У тебя ведра есть? — раздается со спины.

Я дергаюсь от неожиданности и кидаю злой взгляд через плечо. Арсеньев во всем своем полуголом божестве стоит посреди маминого коридора и стирает испарину со лба. Как из эротического журнала, паршивец.

— Стучаться не учили?

— Ведра или тазы есть? — переспрашивает, игнорируя мой выпад.

— Под ванной точно есть таз. Сейчас на балконе еще посмотрю ведро.

Двигаюсь назад, огибаю Арсеньева с голым торсом и шагаю в мамину комнату.

— Рубашка пошла на тряпки? — спрашиваю, как бы невзначай. Светить сейчас прессом мне кажется совершенно не к месту, тем более шляться в таком виде по соседям, которые тебя не звали.

— Жарко.

А, ну да. Представляю какой парник в их квартире, если даже у нас невыносимо. Я бы тоже с удовольствием стянула с себя платье, прилипшее к телу настолько, что видно каждую выпирающую кость.

На балконе нахожу пару ведер и несколько больших горшков для цветов. В борьбе с водой все пойдет.

— Держи, — всучаю Арсеньеву в руки горшки.

— Что это?

— Горшки для цветов.

— Они дырявые, — переворачивает и показывает мне дно с круглым отверстием.

Вот поэтому я и не выращиваю цветы. Зачем там дырки вообще?

— Тогда ведро, — протягиваю то, что побольше. Ангелина — щедрая душа.

— Спасибо, — кивает и разворачивает на выход.

— Эй, а вторая новость?

— Что?

— Ты когда звонил, сказал «две новости».

— Разговаривал с мамой сегодня, они послезавтра прилетают.

— Да, я в курсе, — закатываю глаза и ставлю ведро на пол. — Тоже мне новость.

Наклоняюсь вперед, перехватываю волосы на макушке и в два ловких движения закручиваю их в пучок, чтобы не мешали.

— Как Вискас, жив там? — выпрямляюсь и стягиваю с плеч жакет, который совсем не спас от дождя.

— В стрессе, — коротко отвечает Арсеньев, ощупывая меня взглядом.

Да, не только ты тут готовая звезда для пошлого журнала. Я даю ему еще несколько секунд полюбоваться картинкой, получая некое извращенное удовольствие от того, как он пялится, а затем открываю рот.

— Ты пытаешься мысленно меня раздеть, Арсеньев? — насмешливо и прямо в лоб спрашиваю его.

— Мне и пытаться не нужно, — отбривает меня с гаденькой улыбочкой.

И уходит.

Ну какой же гад. Все припоминает, даже мои вчерашние пьяные полуголые смс.

Заставляю свой гнев работать против потопа, а не меня самой: нахожу в своей бывшей комнате старые вещи, переодеваюсь в удобные штаны и футболку, и приступаю к ликвидации воды.

Примерно через час мне удается выгрести всю воду с пола и освободить настенные шкафы от посуды и круп, чтобы они просохли. Выжимаю половую тряпку над ванной и чувствую себя примерно, как она: выжатой.

Открываю форточку на проветривание, хотя боюсь, с нынешней погодой квартиру это не спасет, и устало опускаюсь на стул. Маму ждет большой сюрприз в виде ремонта, хорошо бы виновники сего торжества воды оплатили затраты.

И только я выдыхаю, как за стеной раздаются истошные звуки: ор кота, звон металла и мужской мат. Отборный, надо заметить. Это его в армии так научили?

Ведомая любопытством, решаю заглянуть в соседнюю квартиру, чтобы удостовериться, что мохнатый уродец жив. Прикрываю мамину квартиру, заглядываю в распахнутую дверь соседней. Уф, ну и духота. Как в теплице на даче тети Вали.

В коридоре не протолкнуться, все завалено вещами из комнат и негабаритной мебелью, которую оттуда удалось вытащить, очевидно. Где-то посреди хаоса раздается истерический вой кота. Найти оборванца не составляет труда, он вскарабкался на самую высокую поверхность и, вонзив когти в обивку кресла, продолжает негодовать: мокрый и жалкий.

— Что, не нравится вода, котяра? — спрашиваю, проходя мимо. Вискас отвечает мне что-то по кошачьи, продолжая цепляться за кресло. Бедная мебель тети Вали.

Арсеньева я нахожу в его бывшей спальне. Все еще обнаженного по пояс, всего в работе над устранением потопа, с красиво перекатывающимися мышцами на спине.

— Помочь?

— Тряпка там, — даже не оборачивая, Арсеньев кивает головой в сторону ванной.

Что-то я поспешила с разбрасыванием щедрых предложений, завороженная скульптурными плечами. Очнулась уже на четвереньках с подвернутыми штанинами, хотя в своих фантазиях была вообще без них. Боже, ну я и дура. Даже самой смешно.

Благо мое неожиданно ожившее либидо быстро охлаждается под весом мокрой тряпки и бубнение Антона.

— У себя убралась?

— Убралась, — закатываю глаза, выжимая тряпку в ведро.

— Нормально все?

— Кухню менять, а так норм вроде, — сгибом локтя убираю с лица налипшие пряди. — Вот сюрприз родителям будет.

— Не первый на моей памяти, — хмыкает полуголый Арсеньев.

Но я не смотрю, да. Подумаешь, мышцы на руках напрягаются, когда он свою тряпку выжимает. Досуха. Это просто так свет от окна на него так падает.

— Обойдемся без ностальгических воспоминаний, — кривлюсь я.

— Странно, но, с тех пор как приехал, эти воспоминания не оставляют, — тихо комментирует Антон. — Эта квартира словно все еще ими живет.

Вода, тряпка, ведро. Сосредоточимся на этом, а не на тупой боли в груди.

— Это проблема всех старых домов, — проглатываю ком в горле, мешающий говорить.

— Да, наверное, — легко соглашается он.

Слишком легко. Мы словно два игрока на поле Монополии, еще делаем ходы, хотя оба обанкротились. Я знаю, о чем он. Стоит переступить мамин порог, меня тоже окатывает это странное чувство, словно я и не уезжала. И он — нет.

Хотя уехал.

Мы молча продолжаем уборку. Но теперь это какая-то другая тишина: не раздраженная обстоятельствами и не наполненная иррациональным желанием. Другая. Не знаю какая. Может печальная? Потому что мне какого-то черта грустно.

— Боже, ну и свалка тут у тебя, — выгребаю из-под кровати намокшую коробку с каким-то хламом. А затем еще одну. — Кажется, я нашла твой тайник с порнухой.

— Дай сюда, — подтягивает к себе барахло и начинает перебирать, пока я выгоняю из укромного уголка воду. — Кассеты, — озвучивает содержимое Арсеньев. — Камера.

Я поворачиваюсь и одариваю его многозначительным взглядом.

— Это не порнуха, — серьезно отвечает он, продолжая перебирать содержимое одной из коробок.

— Что за камера?

— Отец из Германии привез. Я снимал все подряд, хотел на «Сам себе режиссер» попасть.

— Куда?

— Передача такая была. Ты мелкая, не помнишь, — сосредоточенно вертя в руках бандуру, комментирует он.

— А на кассетах что?

— Не помню уже.

Я кидаю тряпку на ведро и придвигаюсь ближе к коробкам.

— А во второй что? — вынимаю какую-то деревянную доску с выжженным цветком на ней.

— Реальный хлам, — Арсеньев на минуту отрывается от своей камеры, кидает взгляд на содержимое второй коробки, а затем снова принимается вертеть в руках странную бандуру. — Интересно, она еще жива?

Ох уж эти мальчишки и их игрушки.

Закатываю глаза, кидаю доску обратно в коробку и встаю. Беру ведро с водой и тащу в ванную. По пути меня встречает все еще встревоженный Вискас. Громко мявкает, поднимая шерсть дыбом.

— Не бойся, вшивый, не по твою душу вода.

Выливаю воду, выжимаю тряпку, устало опускаюсь на бортик ванной. Из зеркала на меня смотрит взмыленная раскрасневшаяся физиономия. Старая футболка на груди промокла, штаны висят шатром. Устала. Голодная. Надо домой.

Мою руки, споласкиваю лицо водой, распускаю собранные на макушке волосы. Переодеться и домой, да.

Выхожу в коридор и слышу громкий детский смех. В квартире. Меня глючит от усталости? Иду на звук, застаю Арсеньева практически в той же позе, что оставила: сидящий по-турецки на полу с камерой в руках, с одним лишь отличием — от розетки к камере тянется провод, а на маленьком экранчике идет какое-то рябящее видео.

— Дурак! — раздается звонкий детский голос. Злой, знакомый.

Я опускаюсь на колени рядом с Антоном и заглядываю в камеру. Мелкая девчонка с огромным бантом на голове громко воет, некрасиво исказив лицо.

— Ан-гелина — дура-чина, — смеется мальчишка за кадром. — В рот набрала вазе-лина!

Девчонка принимается вопить еще истошнее, размазывая по лицу грязные разводы. В этой несчастной девочке в красивом синем платьице я с удивлением узнаю себя. Не помню такой, но узнаю по фотографиям из маминых альбомов.

— Ну и придурком же ты был, — шепчу, завороженная картинкой.

Вот шестилетняя я издаю последний всхлип, поджимаю губы и бросаюсь на обидчика с камнем в руке. Видео обрывается. Так ему!

— Ты мне объектив тогда поцарапала, — складывая выдвижной дисплей, говорит Арсеньев. — Это последняя запись.

— Так тебе и надо! — возмущаюсь, толкая его в плечо. — Ты был просто ужасен.

— Кто бы говорил, — вытаскивает кассету из камеры и аккуратно складывает в футляр. Тянется за следующим.

— Ты мне все детство испоганил, — шепчу, придвигаясь ближе. Хочу увидеть еще.

«Ну конечно» — звучит едва слышно. Чувствую на щеке горячий взгляд, но ответным Арсеньева не удостаиваю. Всматриваюсь в камеру. Экран снова загорается, идет черно-белая рябь, появляются цифры в углу и, наконец, картинка. Собака гоняется по двору за пакетом. Очень интересно.

Видео меня не увлекает, поэтому на первый план лезут детали, которые я не заметила сразу: например, что мы сидим очень близко и его пылающая жаром кожа почти касается моей; а еще, что нос забивается мужским терпким запахом, который бывает после активной физической нагрузке. И в довершение: что меня все это возбуждает.

Антон снова меняет кассету. На ней снова я, примерно того же возраста, что на предыдущем видео, плету из одуванчиков венок. Съемка идет издалека, но постепенно приближается. Со мной рядом какая-то девочка, не помню ее, она раскладывает одуванчики в ряд, чтобы было мне удобнее. Мой верный адепт, очевидно.

— Я прелесть, — улыбаюсь, смотря на себя мелкую. В сарафане с крупными клубничками и белой панаме. Лицо сосредоточенное, но умиротворенное. Я не из тех, кто не любит смотреть на себя со стороны, могу часами разглядывать старые фотки или видео, камера любит меня. Очевидно, с самого детства.

— Да ты была порождением зла, — комментирует мое видео Арсеньев.

— Ничего подобного! Это ты все время меня задирал, — машу на коробку, в которую он кинул предыдущую кассету с явным подтверждением сего факта.

— Я просто отвечал тебе твоей же монетой. Ты помнишь, как обзывалась? А как все время выставляла меня виноватым? Или как пакостила втихаря?

— О чем ты вообще? Не было такого!

Мы больше не смотрим видео. Только в глаза друг другу.

— Ну, конечно. Как удобно ничего не помнить, — скептически изгибает губы.

— Не помню, потому что такого не было! Ты все время измывался надо мной. Провоцировал!

— Да я нянчился с тобой все время!

— Никто тебя не заставлял!

— О, заставляли. Еще как.

— И что это значит? — я скрещиваю руки на груди в попытке ментальной защиты. Он опять это делает. Нападает, как в детстве.

— То, что наши матери, похоже, искренне считали, что я обязан быть тебе старшим братом. Хотя…

— Что за бред?

— Конечно, бред. Но мне приходилось им быть, потому что…

— Что?

— Ничего, — тушуется он. Отводит взгляд, выключает камеру.

— Ну скажи, давай. Потому что у меня его не было? Потому что не было отца?

Арсеньев снова стреляет в меня глазами. Я удерживаю на лице холодную маску, хотя внутри все трескается и надламывается. Стискиваю зубы до боли. Кажется, лицо искажается, в попытке не допустить слез. Какого черта, а? Я же не плачу.

Антон прекрасно знает, что эта тема — табу.

— Да, — вместо того, чтобы исправить положение, оправдаться, извиниться, Арсеньев жмет до одури на больную точку. — Они хотели, чтобы я его заменил.

— У тебя не вышло, — хрипло выдыхаю и встаю на ноги.

Разворачиваюсь на онемевших ногах и иду к выходу. За мной хлопает дверь, затем еще одна, но уже в маминой квартире. Стягиваю на ходу мокрую футболку, в комнате стягиваю штаны, беру в руки платье.

В коридоре снова хлопает дверь.

— Ты так и не стучишься, — говорю, не оборачиваясь. Знаю, что за спиной стоит Арсеньев, чувствую его каждым нервом.

Поднимаю руки и ныряю в плотную ткань платья. Оно облегает грудь и застревает на талии. Мужская рука не дает ему закрыть тело, скользит по животу, оглаживает пальцами кожу. Я замираю, все еще наполовину одетая. Упираюсь руками в спинку кресла и крепко зажмуриваюсь. Горячая волна прокатывается вниз живота и оседает там сладким спазмом.

— Я не твой брат. И не твой отец, — жаркое дыхание касается макушки.

— Слава богу, — я оборачиваюсь, и наши рты сталкиваются.

В совершенно безумном и отчаянном поцелуе.