Глава 35

Ангелина

Самое большое сожаление сегодняшнего утра — это забытый в ресторане тирамису.

Какого черта я не взяла десерт? Было бы чем заесть неприятную горечь на языке и заполнить пустоту, выгрызающую путь от желудка к сердечной мышце. Ненавижу субботы. Хотя бы потому, что нечем занять мысли, некуда собираться, нет повода выбраться из постели.

Но пялиться в потолок, предаваясь рефлексии, пока за стенкой радостно хохочет подруга — чистый отстой.

Спускаю ноги с кровати, задеваю опустошенную вчера бутылку вина, и она с грохотом катится по полу, сталкиваясь с ножкой стула. Все в порядке. Я не алкоголик. Я вообще бросаю.

Курить, пить, чувствовать.

Встаю на ноги, ощущая неприятную тяжесть в теле, и шаркающими шагами пробираюсь к окну. За ним любимая питерская непогода: низко нависающие темные тучи, барабанящий по карнизу дождь. Открываю форточку, и комнату тут же наполняет пробирающий до костей ветер. А вот и классический май. Я и не надеялась, что пуховик еще понадобится.

Трогаю рукой ледяные батареи и ёжусь от ощущения сырости. Пока лежала, создавалось ощущение, что кровать пропиталась выходившей из меня влагой, что застыла соленой маской на лице, но сейчас стало очевидным, что квартира просто отсырела. Надо тащить обогреватель и доставать пропахший шкафом плед. Делаю затяжной глоток воздуха, ловя себя на мысли о тепле сигареты в руках, и закрываю к чертям окно. Набрасываю толстовку прямо на полосатую пижаму и выхожу из комнаты.

Нужен горячий чай.

— Ты смеешься надо мной, — хохочет Ида, сидя на коленях своего дрыща.

Кухня, ожидаемо, занята сладкой парочкой, а картинка умилительна, как из журнала для подростков. Я прохожу к чайнику, проверяю наличие воды и щелкаю по кнопке. Они меня по ходу, даже не замечают.

— Нет, серьезно, — урчит растрепанная башка ей в плечо. — Я же родился в октябре. Значит, октябренок! И не спорь с детской логикой!

Ида снова заливается счастливым смехом, а я закатываю глаза. Теория о недалекости ума этого персонажа подтверждается. Мне никогда не понять, чем он ее взял.

— И до скольких лет ты так думал? — Ида запускает пальцы в белобрысую шевелюру своего парня и взлохмачивает его еще больше, любовно заглядывая ему в глаза.

Господи, лучшем б я в комнате сидела.

— Ну, лет до десяти точно. Потом сморозил как-то за обедом эту фигню, и папаня на пальцах объяснил, почему я не в него пошел интеллектом.

Я не вижу лица подруги, но живо себе представляю это ее классическое сочувствующее выражение. Боже, она обожает собирать вокруг себя морально покалеченных людей и лечить их. И этот не исключение.

«Только не соситесь, только не соситесь» — молюсь, наблюдая, как они трутся носами.

Тянусь к пеналу и, громко звеня чашками, оповещаю о своем присутствии.

— О, здоро́во, Мегера, — выглядывает из-за плеча подруги дрыщ.

— Демонюга, — приподнимаю чашку в приветствии.

— Вова! — тычет дружка в плечо Ида. — Хорош. Доброе утро! — обращается уже ко мне, сползая с колен своего парня. — Завтракать будешь? Я там сырников сделала, — кивает на сковородку.

— Ты лучшая, — со вздохом признаю я.

А этот альтернативно одаренный ее у меня отбирает.

Заливаю пакетик чая водой, кладу сахар, достаю тарелку, накладываю сырники и сажусь напротив этих двоих, тихо и раздражающе перешептывающихся в моем присутствии. Отстойнее утра и не придумаешь.

— Ладно, я пойду собираться, Заюш, — наконец, встает из-за стола дрыщ. Наклоняется, оставляет смачный поцелуй на рыжей макушке подруги и вальяжной походочкой направляется в их комнату.

Боже, кажется, я официально признала нас шведской семьей.

— Я помню, вы съезжаетесь, — бурчу, отламывая вилкой кусок сырника. — Но не кажется ли тебе, что накануне можно немного пожить отдельно для остроты ощущений?

— Мы тебя бесим, да? — участливо склонив голову, спрашивает Ида.

— Не то, чтобы бесите, просто глядя на ваши обнимашки вздернуться тянет.

Подруга одаривает меня классическим прищуренным взглядом и выносит вердикт:

— Что-то случилось, да?

— Да как сказать… — запихиваю в рот завтрак, чтобы дать себе возможность собраться и ограничиться сухими фактами, а не выдать эмоциональную тираду о мужиках и их прямой связи с дерьмом.

Ида терпеливо меня ждет.

— Сломала нос Державину, освободила Вилли-Арсеньева(отсылка к фильму «Освободите Вилли — прим. автора). Заключила неплохую сделку на работе, — равнодушно пожимаю плечами.

Подруга хлопает глазами, переваривая. Открывает рот, чтобы что-то сказать, но тут же его захлопывает. Встает, открывает холодильник, достает оттуда банку варенья и какой-то сверток и кладет на стол.

Я тут же залезаю ложкой в банку и щедро поливаю сырники малиновым вареньем. Ида, как хорошая подруга, точно знает, сколько сахара нужно, чтобы меня разговорить.

— А это что? — спрашиваю, тыча в сверток.

— Колбаса. На всякий случай, если тебя снова перемкнет.

— Из бобра?

— Тебе лучше не знать, — она кладет руку на это изуверское изделие мясной продукции и меня невольно передергивает. Нет, я не до такой степени в отчаянии, чтобы лопать зверушек.

Видя мое перекошенное лицо, Ида сверточек отодвигает подальше, а сама наклоняется поближе.

— Я ждала чего-то подобного, — говорит, наконец.

— Чего? Моих карьерных подвигов? — усмехаюсь.

— Травм. За что получил волкодав?

— Державин? — я и забыла, что когда-то сравнивала его с этим животным. Оказалась не права, он скорее шакал. — За вольные фантазии на тему мозолей у меня между ног и прямой зависимости от этого успехов в работе.

Вижу растерянный взгляд подруги и поясняю.

— Шалавой назвал, добивающейся всего через рогатку свою.

— Надеюсь, крови было много? — сухо интересуется Ида.

— Были бы еще и отбитые яйца, но меня прервали.

— А что там за история с млекопитающим соседом?

— Длинная, — выдыхаю я, отодвигая пустую тарелку.

Вместо чая надо было накапать пустырника. При одном лишь упоминании Антона тело начинает трястись. Отходняк от него, как от жесткой наркоты.

— Заюш, — гремит из коридора, отчего я даже подпрыгиваю. Я и забыла, что демон еще тут.

— Сейчас, я провожу его, — подруга успокаивающим жестом кладет ладонь поверх моей и встает.

В коридоре слышится возня, перешептывания и влажные звуки мерзких засосов.

Боже, какой отстой этому завидовать.

— И что же теперь? — спустя две чашки чая и три тысячи слов, спрашивает Ида.

— Ничего. Буду работать. Не всем же суждено в семью, любовь и вот это вот все прилагающееся. Кто-то строит карьеру и добивается успехов на этом поприще. Значит, я из таких.

— Ты из таких, — сведя брови, уверенно кивает подруга. — Безусловно.

И замолкает.

И почему от ее активной поддержки на душе все поганее? Дерёт и дерёт.

— Но знаешь что? — заговаривает наконец. — Ты и из тех, кто в любовь, семью и все прилагающееся. Что за глупость, что можно выбрать только одно?

Я кидаю на нее скептический взгляд, нервно постукивая ногтями по пустой керамической кружке в руках.

— Тебе еще раз поведать о фантастических тварях и месте их обитания?

— Гель, — очередной сочувствующий наклон головы. — Ну ты ж сама им никаких шансов не даешь. Мужики видят в тебе равную, так и относятся.

— Ты же знаешь, что роль блеющей овечки — не для меня, — лицо от такой мысли даже искривляется.

— Кстати, овец несправедливо считают тупыми животными, — берется за любимую тему Ида. — А на самом деле они хорошо запоминают информацию, обучаемы и способны испытывать огромный спектр эмоций: злость, грусть, радость. Просто они очень позитивные и игривые, поэтому людям кажется, что они глупые.

— То есть ты предлагаешь мне быть позитивной и игривой, и мужики сами ко мне потянутся? — подытоживаю этот краткий экскурс в деревенскую жизнь.

— Да!

— Нет, спасибо, — встаю из-за стола, подхожу к раковине и ополаскиваю кружку. — У меня есть чувство собственного достоинства.

— А что, достоинство и мягкость как-то друг с другом спорят?

Я оборачиваюсь, прислоняюсь бедром к столешнице и смотрю на подругу. Мягкость? Нет ее во мне. Да и откуда взяться, если вся жизнь — борьба, и чтобы тебе не сделали больно приходится наносить удары первой?

— Быть женщиной — отстой, — резюмирую я. — Я родилась не в том теле.

Теперь скептическим взглядом меня одаривает Ида.

— О, да, настоящее мучение жить в таком… теле, — она подчеркивает слова движением руки, как бы очерчивая мой силуэт. — Какое… испытание! — уже откровенно смеется.

И я впервые за последние дебильные сутки улыбаюсь. Блин, мне это было нужно.

— Зря ты думаешь, что длинные ноги — залог успеха, — насмешливо говорю я. — Вон, для некоторых это лишь повод повесить ярлык путаны.

— Да как ты не поймешь, что этот… волкодав твой, от уязвленной гордости все это ляпнул. Не потому, что реально так считает, а чтоб тебя позлить. Ты по его эго своими длинными ногами прошлась, вот он и нашел единственный способ выразить свои эмоции. Вот кто точно… козел. Козлы, кстати — тупые животные, в отличие от овец.

— Доверюсь экспертному мнению, — снова смеюсь.

— А вот Арсеньев твой…

О, нет. Только не эта запретная территория. Только секундное просветление наступило, оттого что целых три минуты о нем не думала.

— Он — пес! — подводит резюме Ида.

— Пес? — нервно фыркаю я.

— Ага. Хорошее домашнее животное. Верный друг, партнер, — загибает пальцы. — Защитник.

— Сбежал твой защитник, как только ему на дверь указали, — горько хмыкаю я.

— Правильно, потому что он доверяет человеку, которому отдал свою преданность. Ему сказали идти — он пошел. Но знаешь что? Собаки всегда возвращаются.

Мое лицо искажается от подкатившей агонии. Словно снова собирается предать меня и показать слезы, запас которых должен был иссушиться еще в два часа ночи.

— Звучит… — прокашливаюсь я. — Довольно унизительно. Арсеньеву подходит, да. Настоящая собака! — перевожу терзающую боль в груди в злость.

— Почему унизительно? Опять эти дурацкие навешанные ярлыки, — взмахивает ладонью подруга. — Люди, которые ничего в животных не смыслят, придумали когда-то, что это насмешка и пользуются. Пес — это замечательно. Очень умное и преданное существо в животном мире. Лучше всяких там львов, которые типа цари зверей, а по факту спят двадцать часов в сутки, а охотится для них самка!

— Боже, откуда в твоей голове вся эта информация? — подношу к лицу руку и разминаю пальцами виски, начинающие ломить от тупой боли.

— Мама хотела, чтобы я в сельхоз поступила, помнишь? Я над ветеринаркой думала.

— Надеялась пасти львов?

— А это — для общего развития, — встает и делает ко мне несколько шагов. — Гель, если переводить на человеческий язык, знаешь, что я думаю?

— М?

— Как бы ты не пыталась выставить его в самом негативном свете, я услышала только, что вы капец как по уши друг в друге. Что ты вся в нем. Что он — в тебе. Просто обстоятельства и ваша непроходимая упертость отбирает у вас время.

— У него там жена!

— Они разошлись.

— Они сошлись, едва он только уехал!

— Через год, после его отъезда.

— Он меня бросил!

— Или ты его?

— Ты на чьей стороне, Ида?! — раздраженно бросаю я.

— На твоей! Поэтому и говорю тебе все это. Но если хочешь, я помолчу и просто покиваю. Могу даже за винишком в КБ сгонять, — она раскрывает объятия, в которые я, очевидно, должна нырнуть.

Но ее сочувствующий взгляд, набирающий глубины, только раздражает. Она говорит все не то. Никаких "вся в нем, а он во мне". Неужели не очевидно, что это никакие не "Ромео и Джульетта", это "Апокалипсис сегодня", где вокруг ужас и война, а я теряю связь с реальностью. Острое чувство жалости к себе бьет под дых. И все из-за Иды, ее обнимашек и этого взгляда. Ненавижу это ощущение слабости.

— Я бросила, — отклеиваюсь от столешницы и поворачиваюсь на выход.

— Вино?

— Все привязанности.