Глава 34

Ангелина

Я устала. Я так чертовски устала. Хочу уснуть на чьей-то груди. На его груди. И чтобы пальцы гладили спину, дыхание грело щеки, и ничего не нужно было говорить.

Потому что я смертельно устала.

Но посреди итальянского ресторана, десятков глаз, шума вилок и грохота отодвигаемых стульев — это плохая идея. Да? Но я все равно прикрываю глаза, когда его губы касаются моего запястья, крадутся поцелуями по коже, рассыпая острые мурашки вдоль позвонков, вместо ответа на мой прямой вопрос. Хрен с тобой, Арсеньев. Я сдаюсь. Пусть будет немного киношного прощания с немыми сценами сплетения тел. Так, может, и лучше. Без драмы, только жар послевкусия, что выветрится с другим человеком. То, что после я очень постараюсь забыть с другим.

— Готовы сделать заказ? — возле нас вырастает официант — молоденький парнишка в белом фартуке и блокнотом наготове.

— Нет, — тихо говорит Антон, бережно укладывая мою руку, все еще хранящую след его влажных касаний, себе на колено.

— Я вернусь через пару минут, — краем глаза я замечаю, как бесшумно удаляется парнишка-официант, пока пытаюсь просверлить дыру в черепе Арсеньева.

Все же мне мало немого кино, я хочу ответов.

— Давай поедим, а когда ты подобреешь, поговорим? — осторожно предлагает он, пальцами пододвигая меню по столу ко мне.

Я невольно улыбаюсь. Едва-едва. Потому что только он знает эту фишку с прямой взаимосвязью между голодной Ангелиной и злой Ангелиной. Хотя так, наверное, у миллионов людей? Может быть, даже у всех на свете, и я никакая не особенная, а Антон никакой не внимательный. Просто я снова попадаю в собственную ловушку, где он самый лучший, чтобы не творил.

Мы берем меню в руки. Одно на двоих, потому что две руки все еще сцеплены между нами, словно присобачены на суперклей. И мысли не возникает их разомкнуть. Склоняемся ниже, почти касаемся висками друг друга. В моих легких замешивается запах итальянских трав, что витает по залу, и обычного мыла, которым пользуется Арсеньев. Подозреваю, он снова из душа и сразу ко мне.

Молча читаем пожелтевшие страницы, едва вчитываясь в названия. Я ни раз бывала здесь и знаю меню, поэтому с ходу замечаю то, что требует мой желудок, но терпеливо жду, пока дыхание на моей щеке превратится в вопрос:

— Выбрала?

— Да, — киваю, задевая волосами его плечо.

Поворачиваюсь к его лицу, он тоже смотрит на меня. Тяжелая папка с меню выпадает из наших рук, с грохотом приземляясь на стол. Но это не отвлекает нас от соревнования «кто дальше проберется в душу, через глаза».

— Готовы? — снова появляется бесшумный официант.

— Да, — вывожу губами и поворачиваюсь к мальчишке в белом фартучке. — Брускетта с вялеными томатами, паста с цукини и панакота.

— Ризотто с морепродуктами, — продолжая наглаживать мою руку под столом, делает заказ Антон.

— Как предсказуемо, — не удерживаюсь от подкола. Он улыбается.

— И тирамису.

— О, да, — смеюсь, утыкаясь ему в плечо.

— Вино будешь? Или тоже бросаешь? — спрашивает у моей трясущейся макушки.

— Я не настолько сильная личность!

— Тогда два бокала…

— Бутылку. Белое сухое, — помогаю Антону. — Пино Бьянка что-то там… про собаку, — обращаюсь к официанту.

Паренек на секунду зависает, а потом неуверенно спрашивает:

— Колли Эуганеи?

— Точно, колли! — радуюсь, что он оказался догадливый.

Мне на ухо хрюкает Антон.

— Что? — оборачиваюсь на него.

— Ты чокнутая, — опаляет дыханием щеку. И вроде гадость про меня говорит, но так тепло и мягко, что я соглашаюсь. Да, чокнутая! Запоминаю вина по породе собак, гуляю по старым граблям, целую бывшего посреди ресторана. С упоением и влажными звуками. Словно не помня, почему нельзя.

Даже порываюсь залезть к нему на колени, но он осторожным жестом останавливает. Мистер Контроль. Трется заросшим лицом о мою щеку, собирает мои выдохи, гладит зажатую в тиски его пальцев руку.

Ох, что за дурацкая прелюдия. Я прекрасно знаю, чем все закончится. Он знает тоже. Зачем мы все так растягиваем, отдаляя неизбежное? Зачем этот ужин, зачем разговоры. По старой схеме уже привычнее: без прощаний и обещаний. Просто тупая точка. А в этот раз есть шанс поставить высокий, громкий восклицательный знак.

Я глажу его бедро через брюки свободной рукой, Антон шумно втягивает воздух и отстраняется. Его глаза сверкают в полумраке ресторана, поглощенные тьмой. Я наклоняюсь вперед, пытаясь убрать этот ненужный воздух между нами, но Арсеньев останавливает.

— Ты сумасшедшая, совершенно безумная, — говорит, отпуская мою руку, отодвигаясь еще дальше. — Если не прекратим, все снова зайдет не туда.

— Мне нравится «не туда», — прижимаюсь грудью к его плечу, дышу ему в ухо.

— Конечно нравится, — хмыкает он. — Но нужно поговорить, — упрямо крутит начищенную до блеска вилку, игнорируя то, как я об него трусь.

Засранец.

— Начинай, — перекатываюсь на свое место и складываю руки на груди. Вот же упрямый правильный баран!

— Ну уж нет, я не самоубийца, — как бы невзначай отодвигает острые приборы подальше. — Сначала еда.

Нам приносят блюда, красиво выставляют тарелки, щедро присыпанные сыром, разливают вино по запотевшим бокалам. Весь мой тревожный мир уходит на второй план, потому что легкие заполняются умопомрачительным запахом предвкушения. Господи, как я, оказывается, голодна. Одна из побочек бросания курить — наступает период несдерживаемого аппетита. Курить проще — ты всегда расслаблен и худой. Но я же не ищу легких путей, да?

Бросаюсь на брускетту, в считанные минуты расправляясь с ней вилкой, ножом и зубами. Делаю несколько глотков восхитительного собачьего вина и переключаюсь на пасту. Рука с ложкой немного трясется, пока я помогаю себе накручивать длинные феттучини, но первое касание языка — и я умираю от пищевого оргазма. В буквальном смысле, со всеми этими стонами и дрожи в коленях.

Сбоку слышится тихий смешок, и я оборачиваю со ртом полным пасты на Антона. Сейчас ему лучше не вставать между мной и едой.

— Ты ешь как варвар, — поясняется он. — Это потрясающе.

Я прищуриваюсь и неспеша дожевываю. Опять какую-то гадость сморозил, замаскировав под комплимент. Берусь за бокал и осушаю его, готовясь к новой битве.

— Итак, я подобрела, — говорю сухо, потому что неправда, мне хочется оставаться злой. — Начнем?

— Не заставляй меня снова кормить тебя с ложечки, — Антон кидает скептический взгляд на мое недовольное лицо.

— И когда же это такое было?! — возмущаюсь я.

— Году этак в 2000.

— Мне было пять, это не считается.

— Ты оплевала меня кашей, еще как считается, — он приподнимает ложку с ризотто с смотрит на нее так, словно решает, не отомстить ли мне сейчас за годы детских обид.

Я совершенно против воли улыбаюсь. Конечно же я не помню такого, но почему-то очень живо представила.

Снова придвигаюсь к столу и берусь за пасту. Не пропадать же таким великолепным цукиням из-за моего воинственного настроя, в самом деле.

— И зачем ты меня кормил? — спрашиваю после минутной паузы, в которую успеваю накрутить и проглотить еще полкило пасты.

Антон сосредоточенно обводит ложкой края глубокой тарелки, собирая вязкий рис, и хмурится.

— Уже не помню.

Врет.

— Врешь! — тут же уличаю его.

Он поднимает на меня сосредоточенный взгляд и странно вздыхает. Как будто раздумывает, что стоит сказать.

— Тебя впервые оставили со мной. Твой отец… моя мама поехала с твоей в больницу. Ты еще не знала… думала, мы играем.

— А, — я задыхаюсь воздухом на этом простом звуке понимания.

Это странно осознавать, что он помнит гораздо больше, чем я. Что он помнит моего папу. А я — только собственные фантазии, составленные по скудному десятку его фотографий. В этот момент я ужасно злюсь на него, потому что завидую. Хотя это и неправильно.

— Ты его хорошо помнишь? — держа бесстрастное лицо, снова ковыряю пасту.

— Не особо. Только то, что вы с ним были настоящей бандой. Он тебе все позволял: и носиться по квартире с криками, и не спать до полуночи, молотя стенку ногами. Твоя мама вечно ругалась на вас, но так, шутя. Говорила: и досталось же мне двое детей, один из которых второму потакает! Помню, как прикрывал голову подушкой, чтобы заснуть, потому что мне завтра в школу, а вы устраиваете нападение индейцев на мирных переселенцев. Ну и крику было!

Антон рассказывает, рассказывает, а у меня в голове вспыхивают образы за образами. Нет, это точно не воспоминания, просто фантазия, как это могло бы быть. Но я все равно улыбаюсь. Снова накручиваю пасту на вилку, чтобы чем-то занять руки и отправляю ее в рот. И только сейчас понимаю, что ее пересолили. Сильно, сильно пересолили.

Щеки касаются теплые пальцы, мягко проводят по коже, пока я жую. Я прикрываю глаза и стараюсь втянуть как можно больше воздуха носом. Не хочу поддаваться этому сочувствующему жесту, терпеть не могу, когда жалеют, а он сейчас делает именно это.

— Дважды за вечер — рекорд, — тихо говорит Арсеньев, а я отклоняюсь от его непрошенных касаний.

Сама вытираю щеки.

Отодвигаю тарелку с дерьмовой пастой и снова берусь за вино, надеясь на дне этого бокала найти успокоение. Откидываюсь на спинку диванчика, наблюдая за движением желваков на лице Арсеньева, пока он как ни в чем не бывало, продолжает есть. Покачиваю соломенно-желтую жидкость в стекле за тонкую ножку, делаю очередной глоток. В груди горячеет. Но не тем приятным согревающим теплом, отпускающим терзания, а раздражающим слизистую огненным шаром. Хочется извергнуть его через рот и сжечь полдеревни. Наверняка именно так и рождались былины про драконов — кому-то требовалось выпустить раздирающий его изнутри огонь.

— Так значит, жена, — спокойно произношу заветное слово, лишившее меня сна накануне.

Антон, надо отдать должное его самообладанию, даже не дергается. Кладет вилку на стол, отпивает глоток из все того же первого бокала, что цедит, и только тогда произносит:

— Мы разошлись.

— Давно?

— Неделю назад.

— Потрясающе, — тихо произношу я, запрокидывая в себя остатки пьянящего напитка.

Ставлю бокал на стол, тянусь к бутылке. Пальцы сталкиваются с чужими — горячими и шероховатыми. Я позволяю им перенять инициативу. Арсеньев галантно доливает мне спасительный алкоголь, ожидая дальнейшего развития событий. Молчит.

— Ты ждешь допроса с пристрастием от меня? — снова откидываюсь на спинку дивана. На этом мнимом расстоянии — легче.

— Ощущаю себя ходящим по минному полю, все жду, где рванет, — объясняет, присоединяясь ко мне в расслабленной позе с бокалом в руке.

Так мы оказываемся почти плечом к плечу. Я не смотрю на него, ощупываю взглядом зал ресторана, его посетителей, их столы, официанта, неторопливо снующего между ними. На щеке горит след от пристального взгляда.

— И что же, долго была «жена»?

— Шесть лет.

— Шесть лет, — повторяю, как болванчик. То есть, почти сразу, как уехал… — Все было зря, — шепчу кому-то за столиком напротив. Не Арсеньеву. Ему — нет смысла. Как и не было смысла его ждать, он не собирался тогда возвращаться.

В голове миллионы вопросов: кто она, какая, как ее имя, любил ли он ее? И понимаю, как они все бессмысленны. Конечно, любил, раз повесил ярлык «жена». Остальное не существенно.

— Поссорились? — спрашиваю, наконец.

— Она ушла к другому.

— Оу, — непроизвольно ухмыляюсь бокалу.

Я не должна чувствовать злорадство, но в тайне чувствую себя отмщенной. А еще чувствую облегчение. Это не банальная бытовая ссора, после такого не сходятся обратно. Не знаю, почему это так важно, может потому, что мне не хочется каждый последующий день после его отъезда думать о том, что они там сошлись и он счастлив. Без меня. И в целом. Эгоистично хочу, чтобы он разделял мои страдания хотя бы на четверть.

— Вот к чему этот спонтанный отпуск? — наконец, обращаю взгляд на Арсеньева.

— Да, — кивает он. — Не мог оставаться там.

— Отвлекся на славу, — хмыкаю, пытаясь прочесть по глазам то, что его губы никак не произнесут.

«Хотел отомстить бывшей».

— Я не планировал провести его так, — говорит в разрез моим мыслям.

— В планах была рыжая? Или брюнетка? Может даже развратные близняшки? — не унимаюсь, провоцирую. — Презервативами затарился в аэропорту?

— Не передергивай, — забирает из моих рук бокал вина, убирая между нами этот защитный барьер, и ставит его на стол рядом со своим. — Я ничего такого не планировал. Никого. И уж точно не хотел все так усложнять. Но раз уж мы оказались здесь, в этом моменте, придется принимать новые решения.

Придется. Ему «придется». Какое несчастье.

— Когда самолет?

— В воскресенье.

— Тогда вот тебе решение, — беря его за руки, с энтузиазмом говорю я. — В качестве сувенира вези «Мишка на севере». «Ласточка» (Марка конфет питерского производства — прим. автора) уже не те.

— Если бы мог, увез тебя.

Шах и мат. Слова, оказывается, подобно острому крюку, способны вывернуть тебя наизнанку. Как эта рука на пояснице, как обжигающее дыхание на ушной раковине. Он говорит ровно то, что я бы хотела услышать. Почти.

«Если бы мог»

Сердце трепыхается раненой птицей, увидевшей солнце с земли. Отвратительно чувство. Надежда, замешанная на разочаровании. И мягкие губы, что оставляют метку на моей шее совсем не делают лучше. Только запутывают, горяча кровь, пробуждая зависимость.

Антон — еще одна зависимость в череде моих пороков. Как бутылка вина после тяжелого дня, как обжигающая легкие сигарета после очередного разочарования. Жаль от него нет таблеток и не изобрели пока пластырь. На одной силе воли от него не избавиться, мне хорошо это известно. Только вырвать с корнем. Но сейчас я не в силах.

Поэтому я прикрываю глаза и придвигаюсь ближе. Ближе к губам, горячему телу, своей зависимости. Запускаю пальцы в густые волосы и царапаю ноготками кожу его головы. Рваное дыхание тонет в моих волосах, пальцы на талии сжимаются крепче. Мы замираем, врастая друг в друга на тесном диванчике посреди ресторана, полного людей. И в этот момент мне кажется, что и он от меня зависим, что я нужна ему так же, как вода, воздух, земля под ногами, как он мне. Но…

«Если бы мог»

Опять и снова. Опять условия. И снова не я на первом месте. А мне так не нужно.

— Ваши десерты, — вырывает из наваждения подошедший официант. — Могу забирать тарелки? — интересуется, глядя на блюда, что мы не осилили между разговорами.

Я медленно отстраняюсь от Арсеньева, как можно дольше оттягивая момент собственного одиночества. В последний раз провожу ладонью по его плечу и груди, ненадолго останавливаясь возле тревожно бьющегося сердца, ощупываю взглядом лицо, запоминая изменения, которые наложили на него года. И в последний раз заглядываю в его глаза, ловя там вопросы, прежде чем обернуться к официанту.

— Десерты упакуйте с собой. И счет, пожалуйста.

Паренек понимающе кивает, ловко собирает со стола то, что только что принес и бесшумно удаляется. Я тянусь за сумочкой, копаюсь в ней, выуживая телефон и новый тюбик помады. Моя броня цвета «Эксцентричный нюд» серии «Драма». Какая ирония.

Очередная горячая метка ложится на поясницу. Неугомонная рука. Я выгибаюсь в спине, чтобы немного отстраниться. Не хочется больше этих терзающих касаний. Хочется, наконец, освободиться.

— Наелась?

Я не отвечаю. Разве это не очевидно? Сыта по горло.

Продолжаю водить густым тоном по губам, подчеркивая пухлый рот. Я красивая. Мне нравится мое отражение в зеркале, даже со слегка потекшей в уголках глаз тушью, я все еще очень, очень хороша. Быть красивой удобно, можно скрыть любое уродство за очаровательной улыбкой и большими глазами. Печаль, боль, разочарование, все идеально прячется под маской красоты лица. Сейчас это кстати.

Официант приносит пакет с двумя фирменными контейнерами, Антон расплачивается по счету. Я, убедившись, что помада лежит идеально, укладываю ее в сумку.

Арсеньев встает первым и протягивает мне руку. Я игнорирую. Правую уже занимает сумка, а левой я хватаю недопитую бутылку со стола. Она мне пригодится в метро. А его касания — больше нет.

Мы выходим из итальянского ресторанчика, который я раньше так любила. А теперь на нем пробы ставить негде: «была здесь с бывшим», «снова разбили сердце», «цуккини испортили слезы». Несколько шагов по тротуару проходят в спокойном молчании. Да, мне спокойно. Я себе разрешила быть спокойной и просто отрубить ногу с гангреной.

— Я вызову такси, — локтя касаются все те же терзающие пальцы, приостанавливая.

— Мне не надо, — смотрю на Антона со снисхождением.

Он еще не понял, да? Мы поговорили. Он свободен. Ах да, кажется, нужен носок.

Я зажимаю сумку подмышкой, нагибаюсь и снимаю с ноги левую туфлю. Не самые лучшие. Не жалко.

Впечатываю лаковую кожу в грудь Арсеньева, он нерасторопно ее перехватывает, как только я разжимаю пальцы.

— Что ты?..

— Добби свободен! — торжественно произношу я, растягивая на губах улыбку.

— Надралась, — устало выдыхает Антон, возведя глаза к серому небу.

— Успокоилась, — поправляю его, приподнимая бутылку в руках и делаю жадный глоток белого сухого. А потом еще один.

Меня ведет в сторону. Стоять на одном каблуке ни черта не удобно. Я наклоняюсь, стаскиваю вторую туфлю, но меня все равно кренит на сорок пять градусов к земле. Упс.

— А вот теперь надралась, — гордо признаю я, поворачиваясь в сторону метро.

Хотя пьяной себя не чувствую. Отличный метаболизм и вовремя закинутая в себя еда позволяет сохранить трезвую голову. Даже очистить мысли. В голове ясно, как никогда. Кристально. Подводит только координация.

— Ну и куда ты собралась? — сзади раздаются шаги.

— В счастливое будущее! — бодро говорю, не оборачиваясь.

— И оно в той стороне?

— Оно в противоположной от тебя стороне.

— Да стой ты, — снова рука на локте. — Ангелина! — разворачивает к себе. Хмурится. К̶р̶а̶с̶и̶в̶ы̶й̶ Ядовитый. — Что на этот раз?

— Я так устала, — признаюсь ему. Его бесподобным серым глазам. Его родному лицу.

— Поехали домой.

— Я и еду, — уголок губ приподнимается, пытаясь выдать напускную радость.

— Я тоже устал, — сухо говорит Арсеньев, делая губительный шаг ко мне.

И вот мы снова уничтожаем зону комфорта друг друга, притираемся кожей, обжигаем дыханием. Лбом касаюсь его груди — это так удобно, идеально без каблуков. И пытаюсь поймать все слова, разлетевшиеся в голове испуганной стаей. Нужно ему сказать. Нужно что-то сказать.

— Я что-нибудь придумаю, — опережает меня.

— Что? Бросишь квартиру, работу, всю жизнь и рванешь ко мне? — спрашиваю его футболку, пахнущую мылом.

Ответом мне служит молчание. Только объятия становятся крепче. Я хочу невозможного, знаю. Хочу обещаний, которые он не даст. Хочу потерянных семь лет и всю безответно влюбленную жизнь до этого.

— Мне нужно подумать. Все не просто, ты же понимаешь. Нужно время.

— Конечно, — соглашаюсь. Отстраняюсь от него и поднимаю взгляд до серьезных глаз. — Сколько на этот раз? Десять лет? Двадцать? Успею ли я выйти замуж, нарожать детей и развестись?

Он снова молчит, лишь крепко сжатая челюсть выдает его эмоции. Я снова делаю шаг от него, увеличивая расстояние.

— А знаешь, ведь именно так все и будет. Я выйду замуж. Скоро. Потому что хочу. И у меня будет двое детей. Девчонки. Настоящие ангелы. А ты так и останешься тем, кто никак не сделает эти чертовы полтора шага! — всплескиваю руками, повышая голос. — Долбанных полтора шага, когда я прошагала весь этот путь к тебе в одиночку.

— Я сделаю, — шаг. — Видишь? Я сделаю.

Но я отступаю.

— Ты снова обманешь, — шепчу, прикрывая глаза.

— Я никогда тебя не обманывал.

— Обманул. Говорил на год… А исчез на гребаных семь лет! — голос снова срывается. — И снова так сделаешь. А у меня уже шишка на лбу от этих граблей. Еще немного — и здравствуй, атрофия мозга.

— Ты ведь меня не ждала, — смотрит испытующе, словно препарирует тот самый мозг.

— В этот раз точно не буду!

— Ждала?

— Конечно ждала! Всю жизнь ждала, пока ты, болван, прозреешь. Всю. Жизнь, — тычу в него пальцем, на котором болтается одинокая туфля. Вторая все еще в его руках. — Но больше не буду. Устала, правда. Очень. Просто разойдемся, хорошо? Как будто и не было этого помутнения. Этих дней и этих разговоров. Так лучше, — выдаю на одном дыхании и жадно глотаю воздух после. — Так мне будет лучше, — заглядываю ему в глаза, убеждая.

Его. И себя.

Потому что мне правда будет лучше. И ему. Это никогда не было правильным, а сейчас кажется особенно глупым. Менять целую жизнь ради… чего? Что нас связывает, кроме дурацкой детской привязанности, мимолетной вспышки страсти и незакрытого вовремя гештальта? Только мои чувства, рваным флагом развевающиеся над нашими головами. Он потрепан и стар, и вообще не стоило доставать его из пыльного шкафа. Он никому не нужен.

Его добьет новая надежда.

— Ты правда этого хочешь? — ох, этот взгляд. Почти касание. Дрожь по телу.

— Хочу, Антон. Хочу, — убежденно шепчу я.

Я достаточно убедительна?

— Хорошо, — легко сдается он.

Так легко.

Протягивает мне мою собственную туфлю. Больше не смотрит в глаза.

— Добби свободен? — с усмешкой спрашиваю я.

— Мы оба, — закладывает руки в карманы, не отрывая глаз от черных лодочек в моих руках.

Так просто.

Секунды капают с неба начавшимся дождем, пока я обуваюсь. Портят прическу, затекают за ворот блузки. Антон не уходит, чего-то ждет. И молчит. Я торопливо всовываю ноги в неудобные туфли и мнусь на месте не понимая, что делать дальше. Это все? Он больше ничего не скажет?

— И все-таки ты повзрослела, — словно слыша мои мысли, говорит Арсеньев. — Не думал, что из нас двоих именно ты окажешься умнее. Но рад, что ошибался.

Он разворачивается и уходит. Его спина, обтянутая черной майкой, кажется меньше, чем я ощущала под своими пальцами. Иллюзия прощания. Все вдруг стало меньше: он, я, причины. Больше стала только черная дыра в груди, пожирающая меня с потрохами.

Я прикрываю глаза, чтобы стереть это последнее воспоминание уходящего из моей жизни Арсеньева. Это просто. Как кнопку на пульте нажать. Раз. И его больше нет.

Только чертов дождь. Который щиплет глаза.