Глава 33

Антон

Я не знал, что такое должно случиться:

Вены, ребро, ключица. Как от тебя отключиться?

Лучше бы прокатился на метро. С таксистами в Питере категорически не фартит. Дряхлый старый Шевроле, никак не тянущий на «комфорт», скрипит подшипниками и насквозь пропах сигаретным дымом. Тащится по улицам со скорость улитки с пробитым панцирем.

Я опаздываю.

Полусырая майка неприятно липнет к коже, никак не желая высыхать, что только нагнетает раздражения. Надо было взять больше вещей, а не стирать на скорую руку единственную под струей холодной воды. Но когда срывался в незапланированный отпуск, думал только о том, что вернусь в пустую квартиру, а никак не о том, что вернусь вообще другим человеком. И майка здесь, конечно, ни при чем. Просто напомнила.

Самолет в воскресенье.

В понедельник меня ждут на работе. Завтра прилетает мать. И среди всего этого упорядоченного расписания беснуется неопределенность. Потому что я не знаю, что делать. Есть осколок шрапнели, что годами сидит в теле и все ближе подбирается к сердцу. Вынуть ее невозможно, а позволить убить — глупо. Но игнорировать его теперь, когда он саднит и оставляет кровавые потеки в груди — невыносимо.

Мне остается не так уж и много вариантов. Как минимум один с благоприятным исходом.

Таксист тормозит у невысокого бизнес-центра, блестящего отражением солнца в огромных окнах. Оплата за поездку списывается с карты, я выбираюсь из машины. Пары секунд хватает, чтобы, прищурившись от слепящего света, найти вход. Еще секунду — чтобы заприметить узнаваемый силуэт с белокурыми локонами. Ждала. Хорошо, я боялся…

Делаю шаг в направлении своей кармической занозы. Стоит среди облака табачного дыма. Курит? Не похоже. Но в этом сигаретном облаке мало что можно разобрать. Говорит с кем-то. Напряжена. Это чувствуется даже с расстояния: по линии ее плеч и чересчур упрямой осанке. Я знаю ее как облупленную. И наблюдаю за каждой переменой в ее теле, пока приближаюсь.

Вот она поворачивается, чтобы уйти. Тормозит, оборачивается. Дергает левую руку, потом заносит вторую и…

Мать твою!

Я ускоряюсь и в несколько быстрых шагов оказываюсь возле нее. Как раз вовремя, чтобы оттащить от чувака с расквашенным носом, потому что еще мгновение, он бы лишился потомства. Нога уже была занесена. А я прекрасно помню ее оттренированные движения и их последствия. Только вот мы уже не дети и нужно понимать, что любое действие влечет за собой последствия!

— Ты что творишь? — дергаю ее на себя и обхватываю рукой за плечи, чтобы не вырвалась.

— Отпусти, — дергается, желая помахать кулаками еще.

Какой-то мужик судорожно вытирает кровь с подбородка, которая все хлещет и хлещет, заливая лицо и дорогой костюм. Черт возьми, она ему нос выбила! Амазонка хренова.

— Стоять, — рычу на сумасшедшую, порывающуюся продолжить нанесение тяжких телесных. И это при туеве куче свидетелей. Совсем безмозглая.

— Вот скотина, — плюется она, трясущейся рукой роясь в собственной сумке. — На, — кидает в него пачку влажных салфеток. — И помни мою доброту.

Выкручивается из моего захвата, разворачивается и быстрым шагом валит в противоположную от своих бесчинств сторону.

Я остаюсь на месте убедиться, что чувак с расквашенной мордой не кинется следом за ней. Но тому явно не до догонялок. Поднимает с земли пачку салфеток, тихо матерясь, вытаскивает одну и зажимает ей нос, из которого по-прежнему фонтаном хлещет.

— Голову не задирай, захлебнешься, — даю непрошенный совет, когда он запрокидывает ее.

— Ты еще что за хрен? — не слишком-то любезно интересуется он.

— Спасатель, блин. Радуйся, что подоспел. У нее пояс по каратэ, — какой-то там, уже не вспомню. Но укладывать на лопатки — это помню точно — она мастак. — До травмпункта доберешься? — проявляю чудеса дружелюбия.

— Да пошел ты, — выкидывает окровавленную в секунду салфетку в урну с бычками и достает следующую.

Тихо шипит, проверяя пальцами распухшую переносицу, разворачивается и нестройным шагом идет к подземному паркингу. Ему предстоит пара часов боли, по опыту знаю.

Предчувствую, что договориться полюбовно с ним не выйдет. Вот какого черта эта безумная творит? Тут же при желании и с камеры показания снять можно, и свидетелей толпу привести. Хочет условку получить на свою азартную задницу?

Оборачиваюсь и выискиваю взглядом любительницу распускать руки. В поле зрения ее нет. Зараза. Еще и сбежала.

Быстрым шагом иду в направлении, в котором она скрылась. Если мыслить логически, она скорее всего держит курс к метро. Где станция я не знаю, но не трудно определить, выйдя на проспект.

Хотя заморачиваться не приходится. Едва заворачиваю за бизнес-центр, пропажа обнаруживается. Злая, злая пропажа. Сумка валяется у ног, белоснежная рубашка с одного плеча сдернута, дергается, что-то пытаясь сделать.

— Ты что творишь? — приближаюсь к ней.

— Пластырь ублюдочный… — изворачивается зигзагом, зажав в зубах какую-то пластинку.

— Пластырь? — обхожу ее спереди.

— Поможешь? — поворачивается ко мне оголенным плечом, перебрасывая волосы на другую сторону.

На коже налеплен бежевый квадрат с отогнутым уголком.

— Снять?

— Отодрать, — рявкает она.

Как скажешь. Дергаю пластырь одним быстрым движением и получаю громкий возглас возмущения.

— Зачем тебе?.. — удивленно смотрю на абсолютно чистую кожу. Провожу большим пальцем по немного покрасневшему участку, получаю еще один приглушенный стон.

— Удовольствия ради, — ехидничает она. Рвет упаковку нового и лепит на плечо, немного ниже прежнего. — А-а-а, — стонет. — Давай. Работай, зараза, — растирает его по коже, как наркоман.

— Никотиновый? — морщусь, поняв, что за пластырь.

— Радуйся, я бросаю! — всплескивает руками, отчего рубашка снова ползет на плечо. Благодаря расстегнутым пуговицам взору предстает белый лифчик и красиво упакованная в него грудь.

И это посреди улицы.

Делаю шаг вправо, загораживая безумную девицу от прохожих.

— Еще один блюститель морали, — раздраженно выдыхает она, застегивая пуговички.

— А что плохого в морали?

Ангелина вскидывает на меня свои пронзительные глаза и прищуривается. Открывает рот, чтобы что-то сказать, но передумывает. Стискивает зубы, подхватывает сумку у ног и рвется с места.

— Да подожди ты, — в несколько шагов догоняю ее. — Расскажешь, что это было? — киваю в сторону места преступления.

— Не хочется.

— Ты хоть представляешь последствия? — подстраиваюсь под ее спешный шаг. — Тут можно административкой не отделаться, это не помадой на тачке малевать. И пойдешь по 116 статье «Побои», — пугаю ее. — А там до трех лет…

— Он меня прошмандовкой назвал, — шипит Ангелина, резко тормозя. — Интересовался, сдвигаются ли у меня еще ноги. За смягчающее обстоятельство сойдет? — упрямо поджимает губы, а в глазах — целое море. Соленое и готовое выйти из берегов.

И хотя бы за это я готов вернуться и набить морду этому уроду на полную 116-ю.

— Кто это вообще такой? — оборачиваюсь на здание позади, словно выискивая окровавленную морду.

Кулаки сами собой сжимаются. Хочется пообщаться с чересчур болтливым мужиком без свидетелей и камер. Хладнокровно и точечно. Уверен, при мне он таким разговорчивым не будет.

— Ой, только не надо строить из себя героя, — взрывается Ангелина. — Я прекрасно справляюсь сама, — разворачивается и снова куда-то несется.

Только и успевай за ней.

— Я вижу, — снова подстраиваюсь под ее летящий шаг.

— Только давай без нравоучений, ясно? — останавливается посреди тротуара и оглядывается. — Так, нужен магазин, — нервно проводит по волосам.

— Зачем?

— Курить хочу, ясно! — снова огрызается, словно виновник всех ее бед я, а не тот мудак. — Не работает чертов пластырь!

— Так, тормози, — кладу руку ей на плечо и притягиваю к себе. Она утыкается носом мне в грудь, ее запах — какой-то острый и терпкий, совсем не вяжущийся с белокурым образом — мгновенно проникает в легкие. — Успокаивайся давай, — обхватываю ее руками, пытаясь удержать трепыхающуюся птичку.

— Ты ни черта о женщинах не знаешь, — бубнит моей груди. — Эта фраза только раззадоривает.

Но напряженные плечи в моих объятиях немного расслабляются.

— Я все знаю о тебе, — говорю ее макушке.

— Ну конечно, — фырчит, размазывая тушь по моей футболке. Все-таки на мгновение океан вышел из берегов.

Но я делаю вид, что не замечаю. Знаю, как важно ей сохранить лицо.

Мы стоим, крепко сцепленные, по-дурацки заняв пешеходную зону. Люди огибают нас, одаривая странным взглядом. Ангелина не пробует вырваться на свободу, только неровно дышит, все крепче вжимаясь в мое тело.

Не верится, что я поймал этот миг ее слабости. Не верится, что она его себе, наконец, позволила.

— Ладно, уговорил, налеплю на себя еще один пластырь, закинусь таблетками, — успокоившись, отстраняется.

Взгляд не поднимает, роется в сумке, достает пластинку с лекарствами.

— Их можно совмещать?

— Не знаю. Но отдельно мне не помогает, — закидывает в рот белую капсулу и проглатывает.

— Пойдем поедим где-нибудь, — предлагаю особо ни на что не надеясь.

Никогда не угадаешь, какая реакция последует. Вечно приходится идти ва-банк.

— Пошли, — устало выдыхает.

На меня так и не смотрит. И это странное ощущение. Никакого сопротивления, отпора, не обоснованной агрессии в мою сторону. Я не привык и не знаю, как действовать дальше. Это неизведанная территория и не знаешь, что таится в этом ее ненормальном спокойствии. Поэтому просто протягиваю руку. В каком-то странном, не обоснованном порыве. Словно она ей нужна, а мне остро необходимо быть нужным тоже. Она кидает взгляд на мою ладонь, тихо хмыкает и задирает голову, встречаясь со мной глазами. Грустными и голубыми. Но дерзкими ничуть не меньше, чем до слез-которых-не-было.

— Будем ходить за ручку, серьезно? — строит язвительную гримасу.

— А сильные и самодостаточные за руки, конечно, не держатся?

— Нет, — говорит уверенно, пронзая взглядом насквозь. Но уже через мгновение ныряет своей ладонью в мою. Робко и словно пробуя. Я сжимаю прохладные пальцы своими, все еще не веря, что это происходит.

Наши взгляды удерживают друг друга, пока пальцы привыкают к теплу.

Странная смесь эмоций бурлит внутри. Словно мне снова двадцать, а сумасшедшая девчонка целует меня на лестничной клетке. Не знал, что такое повторяется. Но сердце, ускорившее бег, напоминает.

Это необычное чувство. Держать за руку ту, что все время норовит ускользнуть. Такое обычное действие для любого другого — для нас совершенно немыслимое открытие. Многие держали за руку меня, я не помню, чтобы держал кого-то. Но сейчас держу, удерживаю, боюсь момента, когда нужно будет отпустить. Мы молча шагаем по проспекту. Куда — даже не представляю. Просто идем, иногда сталкиваясь плечами. Наши пальцы переплетаются и до хруста сжимают друг друга, до боли, до стука в груди. Но я не чувствую себя глупо или неуместно. Чувствую, что хочу продлить этот момент, потому что был когда-то его лишен.

Ангелина тормозит возле дверей с вычурной вывеской. Все еще продолжая играть в уютную молчанку, мы входим внутрь. Нас встречает полумрак и несколько пустых столов. Не сговариваясь, выбираем самый укромный, не сговариваясь, ныряем на маленький диван, прижимаемся ногами, бедрами, плечами. Правильно, конечно, было разойтись по противоположным стульям, отпустить друг друга, взглянуть в глаза. Но мы выбрали трусливый бег от себя и сцепленные руки. Большой палец, не успокаиваясь, гладит мягкую кожу ее запястья, я дышу ей. Она, наверное, и не знает, как глубоко.

Все слова, что я подготовил, хотел сказать, что рвались из меня со вчерашнего вечера, сейчас просто исчезли. Как воздух из сдутого шарика. Кажется неправильным нарушать эту тишину. Она помогает нам понять друг друга гораздо лучше любых слов. Если бы я знал это раньше…

Перед нами кладут меню. Это заставляет вынырнуть из транса и, наконец, обернуться друг к другу.

Каким-то образом ее ладонь, зажатая моей, оказывается у моего лица. Я прикрываю глаза, целуя ее. Это кажется наваждением. Острое, терзающее неудовлетворением чувство необходимости. Как она снова сделала это? Проникла под кожу, выломала к чертям все ребра. Поломала то, что годами работало.

— Мы прощаемся? — горячим шепотом спрашивает, разбивая морок.

Да, мы должны попрощаться.